Библиотека сайта
Статьи и книги
Документы
Лирика
Полезные ссылки
Студентам и аспирантам
Внимание, розыск!
Гостевая книга
Форум
Блог
DokuWiki
AntiSysWiki

Поиск по сайту:


Режим: "И" "ИЛИ"
Общий поиск по сайту, вики-разделам и форуму:
Гугель-поиск:
Locations of visitors to this page
free counters

Замечание об авторских правах. На представленный ниже текст распространяется действие Закона РФ N 5351-I "Об авторском праве и смежных правах" (с изменениями и дополнениями на текущий момент). Удаление размещённых на этой странице знаков охраны авторских прав либо замещение их иными при копировании данного текста и последующем его воспроизведении в электронных сетях является грубейшим нарушением статьи 9 упомянутого Федерального Закона. Использование данного текста в качестве содержательного контента при изготовлении разного рода печатной продукции (антологий, альманахов, хрестоматий и пр.), подготовке документов, текстов речей и выступлений, использование в аудиовизуальных произведениях без указания источника его происхождения (то есть данного сайта) является грубейшим нарушением статьи 11 упомянутого Федерального Закона РФ. Напоминаем, что раздел V упомянутого Федерального Закона, а также действующее гражданское, административное и уголовное законодательство Российской Федерации предоставляют авторам широкие возможности как по преследованию плагиаторов, так и по защите своих имущественных интересов, в том числе позволяют добиваться, помимо наложения предусмотренного законом наказания, также получения с ответчиков компенсации, возмещения морального вреда и упущенной выгоды на протяжении 70 лет с момента возникновения их авторского права.

Добросовестное некоммерческое использование данного текста без согласия или уведомления автора предполагает наличие ссылки на источник его происхождения (данный сайт), для коммерческого использования в любой форме необходимо прямое и явно выраженное согласие автора.

© П.В.Игнатьев, 2014 г.

© "Теория антисистем. Источники и документы", 2014 г.

 

18+
Текст предназначен для лиц, достигших восемнадцатилетнего возраста.
Если Вам ещё нет восемнадцати лет - покиньте страницу.

 

Павел Васильевич Игнатьев  

Сексуальная жизнь дореволюционной русской деревни.

Кажется невероятным, но при всей современной популярности всякого рода "клубнички" и практически полном отсутствии цензуры (разве что, кроме идеологической) современные жители России имеют весьма смутное представление о том, как протекала так сказать "интимная жизнь" их предков. Можно даже сказать, что они не имеют этого представления вовсе. И причина этого кроется в ханжеском мифе о некоей высокой одухотворённости русской деревни, который создали, как ни странно, либеральные писатели XIX века и толстовцы, а затем развили уже при советской власти до совершенно безбрежных размеров представители т.н. "деревенской прозы". В результате возник абсурдный шаблон, который представляет русскую деревню, особенно дореволюционную, как эдакий буколический пейзажик, на фоне которого чинно выступают высокоморальные пейзане, объединённые в пасторальную сверхзаботливую общину, где все равны. Ну, или почти все... И не менее высокоморальной наш современник представляет себе и патриархальную крестьянскую семью, где все слушаются, любят и уважают "сурового, но справедливого" главу семейства - крестьянина. Который есть Соль Земли Русской, истово православный, крепкий трудолюбивый рачительный хозяин, и т.д. и т.п., а если и некрепкий - то исключительно по причине страданий, посредством которых совершенствуется его душа, причём процесс этот - перманентный. Автор ни в коей мере не ставит перед собой цели как-то очернить дореволюционное русское крестьянство, но вышеописанный шаблон по его глубокому убеждению нуждается в незамедлительном разрыве. И сделать это надо в том числе и ради исторической памяти, чтобы хоть кому-то возможно стали бы понятны некоторые особенности "загадочной русской души" и отдельные скрытые пружины исторических процессов. Иначе для многих кровавый кошмар, накрывший Россию в начале XX века кажется как бы взявшимся из ниоткуда, в лучшем случае плодом заговора неких сверхзлобных и сверхвлиятельных сил, охмуривших русского мужичка. В этой статье автор постарается кратко описать, хотя бы отчасти, что на самом деле творилось за фасадом столь милой сердцу интеллигента и "почвенника" русской деревни вплоть до революционных событий 1917 года.

Сексуальные особенности являются неотъемлемой частью традиции любого народа, однако, в силу табуированности темы в европейской культуре, говорить о них особо не принято. В лучшем случае распространяются пропагандистские по сути материалы о всевозможных сексуальных отклонениях и извращениях (которые с некоторых про стали "нетрадиционной ориентацией"), да и то исключительно в контексте прогрессирующей толерантности. А между тем, вне понимания этой части повседневного быта народа практически невозможно составить о нём правильное представление. Почему мы здесь рассматриваем только дореволюционную русскую деревню? Главным образом вследствие того, что многие из перечисленных далее особенностей быта навсегда канули в прошлое именно в водовороте революционных событий начала XX века, а "добили" их окончательно коллективизация и индустриализация, изменившие существование народа настолько, что старый домостроевский быт стал попросту невозможен. Автор отнюдь не страдает излишним пиететом по отношению к большевизму и проводившейся им на селе политике, скорее напротив, но уж так сложилось, что эти события оказались взаимосвязаны, хотя большевики, придя к власти, менее всего были озабочены проблемами коррекции полового поведения крестьян.

Для правильного понимания специфики эпохи современному читателю необходимо разъяснить некоторые моменты, которые из-за соблюдения норм приличия или цензурных ограничений всегда оставались за рамками популярных литературных творений, информацию о них можно почерпнуть только в предельно скучных и совершенно нелитературных официальных документах: отчётах губернских статистических комиссий, полицейских архивах, следственных делах духовных консисторий и пр., или же в специфическом деревенском фольклоре, в силу своей "непечатности" издававшемся мизерными тиражами, и "только для специалистов". Сказанное далее в этой статье актуально главным образом для густозаселённых сельскохозяйственных районов центральной и южной России, а также Сибири, у северных и западных регионов была своя специфика. Многое из изложенного может вызвать удивление и даже неприятие у современного читателя, но такова была суровая реальность той безвозвратно ушедшей эпохи...

Начнём с того, что нагота во многих случаях не считалась у сельских жителей постыдной, более того, мужская нагота обычно была менее терпима, чем женская. Так, мужчина-домохозяин обязан был постоянно носить хотя бы штаны, появление на людях "без порток" для мужчины было большим позором, тогда как женщина или девушка вплоть до 1930-х годов некоторые работы (например, ловлю раков, проверку вержей и пр.) могла выполнять совершенно обнажённой, и это не считалось чем-то предосудительным. Наготу девочек считалось обязательным прикрывать только после проявления признаков начала полового созревания: роста груди и появления выраженных лобковых волос. Некоторые небогатые родительницы пытались экономить на одежде до последнего, выщипывая дочерям-подросткам появляющиеся лобковые волосы (в то время как для взрослых девушек "интимные стрижки" были уже совершенно неприемлемы - вероятно, подобное восприятие сложилось ввиду того, что они прочно ассоциировались с "басурманскими" традициями). Даже в городах крестьянки - как работавшие, так и приехавшие ненадолго, могли в определённых бытовых ситуациях появляться при посторонних людях обнажёнными до пояса, и это не воспринималось как нечто порочное, более того, представители других сословий не видели в этом и какого-либо эротизма или нарушения общественной нравственности. И более того, традиционный женский народный костюм был скроен обычно так, что позволял при необходимости быстро обнажить как верхнюю, так и нижнюю половину тела. Так, косили крестьянки обычно обнажившись до пояса, а груди подвязывали платками или рушниками при этом (как и при некоторых других работах) не с целью соблюдения приличий, а из чисто практических соображений - болтаясь, они мешали работе; но если у девушки груди были относительно небольшого объёма - она совершенно свободно могла и не подвязывать их. Мылись и купались крестьяне естественно также обнажёнными, причём девицы уединялись для купания в малолюдное место скорее по соображениям избежания лишних сексуальных домогательств, нежели от того, что купаться так было неприличным. Характерен в этом плане случай, приведённый в своих мемуарах одним гвардейским офицером и относящийся уже к первым годам XX века: он с группой товарищей присутствовал на деревенском празднике, где в финале подвыпившие деревенские девки при всём народе (и при полном народном одобрении) стали наперебой обнажаться, демонстрируя всем присутствующим, включая и гостей-офицеров, свои интимные прелести (своего рода деревенский стриптиз под гармошку), а затем стали в таком виде наперегонки кубарем скатываться в речку с косогора. Чем закончился этот праздник жизни, мемуарист скромно умолчал, однако стоить отметить, что проделывали это всё девки при полном одобрении присутствовавших тут же родственников, которые "болели" за них и громко обсуждали в непечатных выражениях конкретные интимные достоинства молодых односельчанок. Нелишнем будет напомнить и о том, что общественные бани в России были общими вплоть до 1770-х годов (а окончательно общие бани были запрещены только с 1782 года), и никого это не шокировало, но об этом подробнее далее. Примерно до того же времени считалось вполне приемлемым (и ничуть не эротичным при этом) и в обыденной жизни обнажать женскую грудь гораздо ниже сосков, которые в этом случае в обеспеченных слоях общества было принято подкрашивать специальной помадой; собственно, в современном русском языке женская косметическая помада продолжает называться "губной" именно потому, что ранее существовала и помада для сосков.

При таком совершенно спокойном отношении к наготе женского (да и мужского) тела, для русского крестьянства, подобно многим другим европейским народам, была характерна фетишизация девственности. На практике это означало, что девушка, лишившаяся девственности до брака (и не важно, по каким причинам), практически не имела шансов выйти замуж, а акту механического лишения девственности (дефлорации) придавалось гипертрофированное значение, ранее он обставлялся особыми обрядами, пережитки которых мы по сути наблюдаем в виде современных свадеб. Такое отношение закономерно породило в кругах городских интеллигентов, слабо знакомых с реалиями деревенской жизни, миф о некоем особом целомудрии русской деревни, причём на этот миф никак не влияло даже то обстоятельство, что деревенские детишки с самых ранних лет были отлично осведомлены "откуда дети берутся". То, что можно условно назвать "сексуальным просвещением", начиналось в деревне, как, в прочем, и в низших слоях городского населения, в гораздо более раннем возрасте, чем у образованных слоёв населения. И действительно, в реальности дети крестьян с ранних лет просто вынуждены были по причине скученности жизни наблюдать и половые акты своих родителей, и регулярные роды матерей (и, заметим, помогать при них). Поэтому девочкам еще до проявления даже каких-то признаков достижения пубертатного возраста заботливые крестьянские мамаши вдалбливали, что вагинальный коитус до брака может поломать им всю жизнь, даже если не закончится беременностью. Однако природа неизменно брала своё - благодаря табуированности вагинального соития широко распространялась практика анального. Собственно, анальный коитус длительное время даже не рассматривался крестьянами как половое соитие на том основании, что при нем не могла быть утрачена девственность и не могла наступить беременность. Содомия, под которой понимались преимущественно мужские гомосексуальные контакты, была известна сельским жителям (об этом - чуть далее), но никогда не сопоставлялась с гетеросексуальными анальными соитиями. Широкому распространению анального коитуса в быту способствовало и то, что крестьянки по сути большую часть жизни проводили хронически беременными, зачастую они беременели вновь сразу же, как восстанавливался менструальный цикл после очередных родов. Вагинальные соития не рекомендовались для беременных народным опытом, и, чтобы муж не начал "ходить на сторону", селянки обычно переходили на анальный секс, тем более, что очень многие из них имели богатый опыт такого плана до брака. Дело в том, что у абсолютного большинства крестьянских девочек-подростков их первый половой опыт начинался именно с анального коитуса, как наиболее безопасного, хоть и болезненного - как правило, это было соитие с понравившимся сверстником или более старшим парнем, нередок был и инцест с братом, в этом случае удовлетворялось половое любопытство обоих. Родители обычно не препятствовали подобному развитию отношений, полагая разумно, что "чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не руками". В результате к моменту выхода замуж, даже в достаточно раннем возрасте, сельская девушка, как правило, уже имела богатый опыт половых контактов, и анус её был в должной степени разработан для беспроблемного и безболезненного соития. Иногда это приводил к казусным ситуациям после замужества, нашедшим своё отражение в сельском фольклоре (что говорит об обыденности явления) - уже при вагинальном коитусе в его процессе или после достижения оргазма у невесты привычно расслаблялся сфинктер...

Оральные сексуальные контакты, как ни покажется странным, при всей своей простоте и доступности не были популярны в сельском быту - вероятно потому, что стойко ассоциировались с содомией, с которой церковные власти вели непримиримую борьбу с самого утверждения христианства на Руси. Содомия была хорошо знакома русской деревне в форме мужского гомосекса. Вопреки распространённому заблуждению это не было "барским" извращением, а самой что ни на есть народной забавой. Косвенно этому способствовала распространённость этого порока среди духовенства, которое по этой причине принимало его близко к сердцу и не считало возможным слишком строго наказывать за него свою паству. Содомия в простонародье закономерно была распространена там, где имелись замкнутые мужские коллективы: в учебных заведениях закрытого типа (военных, духовных, ремесленных), среди солдат и подростков-подмастерьев. При этом надо отметить, что большинство из этих содомитов не были клиническими педерастами - по современным понятиям они были бисексуальны. Так, к примеру, семинаристы, среди которых содомия была распространена с незапамятных времён, славились тем, что на вакациях (каникулах) сбивались в группы и частенько насиловали девушек из простонародья вполне естественным путём, то же самое проделывали и солдаты-содомиты на постое. При этом в народе не было негативного отношения к содомитам, они не были отверженными людьми, и благодаря такой терпимости пышным цветом цвела гомопроституция: ею считали незазорным для себя заниматься не только мальчики-подростки, подмастерья, семинаристы, церковные певчие и солдаты, но и представители более высоких слоёв общества - гимназисты, кадеты, юнкера. Причина крылась в доходности этого промысла, за вечер гомопроститутка могла заработать минимум рубль серебром, а в среднем не менее 3-5 рублей; для сравнения заработок подмастерья тогда составлял 16 рублей в месяц.

Проституция же в традиционном понимании фактически отсутствовала в русской деревне, но главным образом в силу неразвитости денежного обращения. Сохранился целый пласт фольклора, включающий сюжеты, когда девушка или вдова прямо предлагает себя женатому односельчанину. На практике отказывались от таких заманчивых предложений очень немногие, а временная полюбовница получала кроме сексуального удовлетворения обычно небольшую материальную благодарность натурой: "нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы никто не знал, лишь бы все было шито-крыто, так делают все"; одна молодая крестьянка переживала, что "прижила себе на горе сына и всего за пустяк, за десяток яблок". Сама же организованная проституция как промысел была настолько неизвестна на селе как понятие ещё в 1860-х годах, что были прецеденты трудоустройства в публичные дома селянок, остававшихся девственницами - они реально не догадывались, чем именно им придётся заниматься в этих заведениях. Сведения о подобных инцидентах сохранились в архивах Департамента полиции. Вместе с тем, практически в каждом селе "утомлённому путнику" легко указали бы на дом, где его с удовольствием приютила бы на ночь разбитная селянка - как правило это была или вдовица, или одинокая солдатка весьма нестрогих правил. Но в сельском понимании её бизнес с заграничным словом "проституция" никак не отождествлялся, а прижитые от прохожих дети "блядьими" не считались, хотя у солдатки потом естественно возникали трудности с мужем, если он возвращался со службы. Также нередко крестьянки на отхожих промыслах совмещали так сказать "работу по специальности" и "сексуальные услуги",.но обычно с той же наивностью, иногда - "за десяток яблок", так что еще неизвестно, кто кому на самом деле оказывал услугу... Особым явлением были т.н. "артельные бабы" - староста артели, отправлявшейся на длительный промысел, в разумении профилактики развития содомии нанимал для артели женщину (обычно это была вдовица или одинокая крестьянка, но могла быть и женщина из бедной семьи), основной обязанностью которой было совокупляться в очередь со всеми артельщиками. При этом никаких более хозяйственных обязанностей на неё возлагаться не могло, доли в прибытках артели она не имела, но должна была исправно получать плату за каждый половой акт, за чем особо следил староста артели; прирабатывать "на стороне" она не могла, да обычно это было и невозможно. При наличии возможности её селили на полном артельном содержании отдельно от артельщиков и от других девок и баб, если они при артели были. 

Уголовное преследование по делам об изнасиловании было в дореволюционной деревне явлением редчайшим, но отнюдь не из-за редкости самого явления, в современном понимании этого термина оно как раз было достаточно массовым. Причиной тому было то обстоятельство, что в русской деревенской традиции жертва изнасилования считалась в нём не менее, а то и более виновной, чем насильник, что нашло отражение в "народной мудрости" типа "сучка не захочет - кобелёк не вскочит" и т.п.. Жертва всегда подвергалась остракизму со стороны односельчан (включая и ближайших родственников), она лишалась всех шансов успешно выйти замуж. В совокупности с психологической травмой после изнасилования это зачастую приводило жертву к мысли о самоубийстве, которое воспринималось даже родственниками изнасилованной с облегчением - вроде как смыла пятно позора с семьи. По этой причине если властям и поступало заявление об изнасиловании, то это обычно был нетипичный случай - или оно было сопряжено с другим преступлением, или изнасиловали неместную. И всегда шла речь только о вагинальном изнасиловании, обычно сопряжённом с принудительной дефлорацией - как уже говорилось выше, анальный коитус не воспринимался тогда в крестьянской среде как полноценный половой акт, поскольку не мог привести к зачатию. В силу этого анальные изнасилования на селе совершались многократно чаще вагинальных, к этому относились как к обыденности. Замужних женщин в общем случае насиловать было не принято, хотя и они могли подвергаться изнасилованиям - например, своими барами, во время войн или при нападении разбойников. Такое отношение сформировалось из-за того, что замужние селянки из-за частых родов достаточно быстро теряли сексуальную привлекательность, да и для мужа любое посягательство на жену было обидой, за которую хотя бы формально следовало мстить. В то же время анальные изнасилования девиц и девочек-подростков случались с завидной регулярностью. Как правило, первый раз с крестьянским подростком это случалось не позднее возраста 12-13 лет, и как минимум один раз до замужества сельская девушка подвергалась групповому анальному изнасилованию, нередко - лично знакомыми ей односельчанами. Подобные инциденты старались не афишировать, а зачастую и сами изнасилованные не говорили никому, опасаясь "позора", это давало максимально высокую латентность для такого рода преступлений, что закономерно поощряло преступников. В результате деревенские девицы, которых прохожие парни застали, к примеру, обнажёнными за купанием или другим занятием, при отсутствии возможности убежать предпочитали просто отдаться для анального совокупления, чтобы не быть принужденными к нему силой, и беспокоились при этом только о том, чтобы не быть случайно дефлорированными в процессе. Одним из следствий такого рода практики стало то, что в России никогда не было пастушек - они существовали как явление в Европе и даже в Индии, но в России их не могло быть просто в силу того, что едва ли не каждый проходящий мимо стада при удобном случае постарался бы совокупиться с одинокой девицей, и девичий организм элементарно не выдержал бы такого количества анальных актов за день.

Вообще же преступления против общественной нравственности и половой неприкосновенности в России длительное время относились к компетенции церковных властей, которые имели существенно меньше возможностей для изобличения, поимки и наказания преступников, нежели светские (которые могли действовать совместно с духовными только в определённых случаях), положение существенно изменилось только в XIX веке, а до того эти преступления не подлежали общегражданскому суду и карались по церковным уставам. За общественной нравственностью обязаны были надзирать приходские священники, затем эту обязанность возложили на местных помещиков, что закономерно привело к массовым злоупотреблениям. На горных поселениях, хоть мы их здесь и не рассматриваем, эти обязанности более предусмотрительно были возложены на особых горных чиновников. И только после реформ Александра II эти функции окончательно перешли к полиции, в ведении которой находился и врачебный надзор, необходимый в такого рода делах. Перечень преступлений, зафиксированных ещё в первом церковном уставе Ярослава Мудрого, даёт определённое представление о некоторых особенностях той эпохи в сексуальной сфере: кроме обычных изнасилований и прелюбодеяний устав карал за склонение девицы к сожительству и передачу её затем своим друзьям для группового изнасилования (видимо, было модно и такое!), похищение с целью изнасилования; инцест между братом и сестрой (прочие варианты инцеста почему-то считались менее тяжким преступлением), снохачество (к ним приравнивалось и сожительство кума с кумой), и особо - сожительство братьев с одной женщиной, сожительство пасынка с мачехой. Утрата девицей девственности также квалифицировалось как прелюбодеяние (вот откуда корни такого отношения в народе к жертвам изнасилований!), каралась и беременность до брака. Также устав карал за многожёнство, но при этом предусматривал и наказание за самовольный развод невенчаных сожителей - вот такая вот загадка церковной логики! Предусматривалось наказание и за совокупление с иноверцами, поскольку законный брак с ними был по определению невозможен. Забавно, но устав предусматривал наказание и за нарушения полоролевого поведения(отдельно от наказания за содомию), причём только для мужчин.

Обычаи

Понятие брачного возраста было знакомо сельскому населению России весьма условно. Абстрактно за надлежащим возрастом и степенью полового развития брачующихся должна была следить церковь, но при должной коррумпированности иерархов и клира это не было особым препятствием. В результате и в XIX веке были нередки случаи, когда женили семилетних, а в начале XX века возраст хоть и поднялся, но браки 14-15-летних были в крестьянской среде достаточно частым явлением. А ранее и двадцатилетняя девушка считалась уже старой девой, семнадцатилетняя - безнадёжно засидевшейся в девках. Это было связано не в последнюю очередь и с тем, что девочки считались обузой для крестьянской семьи, и от них старались избавиться при первой возможности, выдав замуж. При этом, если невесты из богатых семей (вернее, их родители) естественно имели широкий выбор женихов, то в бедных семьях почитали за счастье "выпихнуть" дочку хоть за кого-то, и чем скорее - тем лучше. В результате понятия педофилии в крестьянской среде просто не существовало: разница в возрасте невесты и жениха легко могла достигать 10-13 и более лет (причём в обе стороны), при этом считалось, что они вполне способны вести обычную сексуальную жизнь. Только Стоглавый собор окончательно закрепил в 1551 году брачный возраст для девушек не ниже 12 лет (то есть фактически непосредственно с того момента, как устанавливался менструальный цикл, и девочка приобретала физиологическую способность к деторождению), для юношей же возраст был установлен в 15 лет - исходили из того, что это минимально допустимый возраст, когда мужчина условно способен самостоятельно вести нелёгкое крестьянское хозяйство. В реальной же жизни отступления от этих норм процветали и триста лет спустя после собора. Это приводило к самым неожиданным последствиям, вплоть до того, что бывали случаи смерти слишком юных невест сразу после первой брачной ночи - первый в жизни вагинальный коитус, энергично проводимый взрослым мужчиной с недостаточно созревшей девушкой просто заканчивался разрывами половых органов и смертью в течении не более чем нескольких дней. В таких случаях в народе было принято говорить, что невеста, дескать, "сохла" по своей прежней семье, или по брошенному жениху. Таким образом, страх невесты перед свадьбой, нашедший своё отражение в фольклоре, имел под собой вполне реальную основу - первая брачная ночь для невесты запросто могла оказаться и последней. Сейчас такие инциденты характерны для арабских стран и Индии, но совсем недавно они не были редкостью и в России. При расследовании знаменитого дела помещика Страшинского выяснилось, что из полутысячи изнасилованных им крестьянок как минимум две девочки-подростка умерли вскоре после изнасилования именно от разрыва внутренних органов, но это было дело, дошедшее до сенатского следствия (и, заметим, закончившееся для насильника ничем), а сколько таких случаев вообще не было расследовано?

Жена в домостроевской семье рассматривалась по сути как существо, находящееся в полном распоряжении мужа, хотя с другой стороны - церковь "аки скала" стояла на страже брака, и законный развод был возможен только в крайне ограниченном числе случаев. При этом надо учесть, что абсолютное большинство браков совершалось вплоть до XX века сговором и сводом, то есть жених и невеста нередко даже не видели друг друга до свадьбы. Понятно, что зачастую никаких шансов на гармонию в интимной сфере у такой семьи просто не было, что закономерно приводило к поискам "приключений на стороне". Надо ещё учитывать, что, не зная друг друга, жених и невеста как правило уже имели некоторый сексуальный опыт - невеста могла иметь уже полюбовника, с которым совокуплялась как минимум анально, также она могла иметь опыт инцеста с братьями или с отцом, не исключался и опыт насильственных или "добровольно-принудительных" соитий. Жениху же считалось прямо обязательным иметь хороший опыт половых сношений, кроме естественного участия в забавах парней над местными девицами, в богатых семьях ему непосредственно перед браком выделялась девка для "тренировок" - у помещиков барчук обычно пользовался в этих целях одной из дворовых девок, в крестьянских семьях аналогичным образом использовали девицу-приживалку; если она в результате беременела, то родившегося ребёнка обычно объявляла своим хозяйская пара, являвшаяся ему по сути дедом и бабкой.

Одним из важнейших ритуалов брачного сговора были смотрины невесты. Центральным их этапом был процесс осмотра сватами совершенно обнажённой невесты, причём в случае, если в семье невесты было чем поживиться, то осматривали невесту очень дотошно, буквально заглядывали "во все дырки" (в данном случае это не фигура речи!). Причиной такой тщательности было желание сватающихся найти хоть какой-то физический дефект или изъян, пусть даже поверхностный - это позволяло предъявить к родителям невесты претензии, которые обычно улаживались (при наличии желания, естественно) сугубо материально: либо увеличением приданого, либо банальной взяткой сватам. Чтобы исключить последний вариант, в смотринах старался принять участи лично глава семейства жениха, который при этом нередко прикидывал и "перспективы" будущей снохи для себя лично. Дороже всего "стоила" порушенная девственность невесты, но и простые шрамы имели немалую цену, опытные сваты могли придраться даже к форме сосков - детям может быть трудно их сосать, если они недостаточно возвышаются над грудью. Именно обычаем такого дотошного физиологического осмотра (обычай этот продержался до второй половины XIX века и оказался отражён даже в жанровой живописи) объясняется появление в крестьянской среде присказки "до свадьбы заживёт" - исходно имелось ввиду, что до смотрин дефект наверняка исчезнет.

Фактическая недобровольность брака давала широкое поле для клинических проявлений эрототиранизма, регулярное семейное насилие рассматривалось в народе не только как допустимое, но и как прямо обязательное ("бьет - значит любит"). В таких условиях в некоторых семьях порка жены превращалась буквально в садистское шоу: муж привязывал жену к деревянным козлам (заметим - практически хронически беременную жену!) спиной вверх и порол вожжами от всей души, после чего мог тут же совокупиться с нею. Аналогичным наказаниям по произволу могли быть подвергнуты и другие домочадцы, только малолетних детей было принято не пороть вожжами, а сечь розгами или ремнём. Садо-эротические упражнения на козлах были популярны и среди помещиков, только объектом для порки и последующего совокупления были обычно дворовые девки. Некоторые помещики заставляли наблюдать за такими экзекуциями с последующим совокуплением и других дворовых девиц - видимо, "чтоб наперёд особо не артачились". Известны из следственных дел и случаи, когда помещики заставляли наблюдать за изнасилованием дворовых девок их подруг и родственниц.

Барин всегда пользовался привилегией вагинальных совокуплений вне брака, это проистекало из его права первой ночи. На деле далеко не всегда помещик пользовался этим правом в реальности, зачастую ограничиваясь чисто символическим посещением постели новобрачных, но оно автоматически снимало вину и обычный позор с деревенских девок, которые утратили девственность в результате соития с барином; на селе все понимали, что отказаться они фактически не имели шансов - иначе нередко заканчивалось тем, что невесту просто насиловали на глазах у родственников. По существовавшей в "приличном обществе" традиции детям, родившимся у крепостных от барина, было принято давать особую фамилию и сразу же оформлять на них вольную - это делалось для того,  чтобы исключить даже случайную возможность перепродажи такого ребёнка в будущем. При этом были помещики, которые относились к своим "крепостным детям" фактически как к родным (особенно если были бездетны), но были и такие, которые ежегодно плодили не по одному десятку детей, и без зазрения совести торговали ими. Отметим, это происходило не во времена дикой Салтычихи (кстати, психически больной извращенки, и осуждённой в результате к достаточно суровому наказанию), а уже тогда, когда творили Пушкин, Жуковский, Некрасов, Толстой... Один промотавшийся гвардейский офицер распродал в своём имении всех мужиков и на полном серьёзе вынашивал планы стать эдаким "быком-производителем" - он собирался жить с продажи своих детей, которых нарожают ему крепостные девки. Вплоть до отмены крепостного права многие богатые помещики содержали самые натуральные гаремы, причём девицы в них содержались в неволе едва ли не хуже, чем рабыни на Востоке, до сенатского расследования дошли как минимум несколько случаев, когда помещик, изнасиловав неоднократно в таком "гареме" малолетнюю селянку, и выгнав ее затем после наступления беременности, после достижения его дочерью от этой связи минимально приемлемого для соития возраста также брал её в свой "гарем", где она также оказывалась изнасилованной, как годами ранее - её мать. 

Инцест внутри большой крестьянской семьи был зачастую делом обыденным, как ни странно, к нему подталкивала и специфика ведения натурального хозяйства, когда любые переделы имущества в натуре проходили очень болезненно. По этой причине родители сквозь пальцы смотрели на инцестуальные связи братьев с сёстрами, а то и прямо поощряли их; совокупление с жёнами братьев было также в порядке вещей, особенно если брат был в длительной отлучке, под это подводилась то идеологическое обоснование, что иначе та "пойдет на сторону"; однако зачастую брат и сам охотно делился своей женой с братьями, "в некоторых семействах младшие братья потому и не женились, что жили со своими невестками". В случае же, если младший брат женился раньше старших, его жена практически автоматически переходила "в общее пользование" всех братьев, поскольку по тогдашним понятиям младшие члены семьи были обязаны беспрекословно подчиняться старшим. Следует отметить, что в некоторых регионах, скажем, Индии такая практика вполне официально существует до сих пор. В подобной ситуации невестка даже не могла догадываться, кто именно из братьев является отцом её ребенка, но записывались в церковной метрике все рождённые ею дети естественно на законного супруга. Инцест отцов с дочерьми был вообще длительное время ненаказуем, поскольку считалось, что в критических ситуациях он необходим для сохранения рода, "аки Лот библейский"; случаи такого инцеста фиксировались в крестьянской среде ещё в начале XX века. Также долгое время ненаказуем был и инцест матери с сыном (обычно старшим) - как правило он имел место в неполных семьях, поскольку вдова с детьми шансов повторно выйти замуж практически не имела. Ну и уж совсем не считался на бытовом уровне инцестом половой акт между некровными родственниками, хотя церковь по мере сил и боролась с этим явлением. Так, частым был "блуд" молодой мачехи с пасынками от прежних жён - понятно, что молодая жена, зачастую младше своих пасынков, с гораздо большим удовольствием совокуплялась с ними, чем со своим престарелым законным мужем. 

Поскольку женщины в доме находились в полном распоряжении хозяина дома, в небогатых крестьянских семьях процветала практика, когда хозяин при необходимости расплачивался телами своей жены и дочерей, а уж тем более невесток. Крестьянин мог предоставить их для совокупления должностным лицам в качестве взятки натурой, мог заставить их отрабатывать его долги в качестве наложниц у купцов, лавочников, корчмарей, и даже у более состоятельных соседей, в том числе и родственников. Известен экзотический случай, когда пятнадцатилетняя сноха, будучи уже беременной, попала обратно от свёкра в дом к отцу, где почти месяц вынуждена была прожить в инцестуальной связи с одним из дальних родственников, "отрабатывая" таким образом долг свёкра...за свою свадьбу! 

Судьба детей, появившихся у крестьянок от внебрачных связей, была различной. Забеременевшую от барина девку после появления явных признаков беременности обычно насильно отдавали замуж, если барин не желал признавать ребёнка своим (это влекло для него определённые последствия) и номинально отцом ребёнка становился законный муж бывшей девки. Дети, родившиеся у одиноких баб (вдовиц, солдаток и пр.) неведомо от кого, оставались обычно при них, в церковной метрике при этом в графе "отец" просто ставился прочерк. Если же ребёнка нагуливала "на стороне" девка из крестьянской семьи до замужества, или же беременела родственница-приживалка в зажиточной семье от соития с кем-либо из её членов - обычно, чтобы избежать "позора" и не осложнять последующие перспективы выдачи девки замуж, такого ребёнка выдавали за родившегося у хозяина и хозяйки. Удивительно, но нередки были случаи, когда девке удавалось скрыть факт не только беременности, но и родов от окружающих, и даже от родственников, в этом случае она как правило подбрасывала новорождённого в бездетную семью, или в дом, где заведомо была кормилица.  

Посещение бани было любимым общественным мероприятием русских крестьян, и туда приходили не только чтобы помыться. Вплоть до 1760-х годов бани не имели разделения по половой принадлежности, и совокупление в общественных банях было в общем-то обыденным делом. Позднее, после разделения бань, этот обычай стал и одной из причин распространения коммерческой содомии в мужских банях, несмотря на все карательные меры продержавшейся там вплоть до первых десятилетий XX века. Крестьяне же продолжали мыться совместно и после запрета общих бань Екатериной II, и тому было сугубо практическое объяснение: топка бани была трудоёмким, а во многих местах и недешёвым удовольствием. Поэтому протопленную баню старались использовать по максимуму, а бедные селяне просто вынуждены были напрашиваться помыться к более успешным соседям. В таких условиях даже среди добрых соседей в банях регулярно происходил "обмен" жёнами, а уж тем более снохами для совокупления; разумеется, это не афишировалось, хотя не требовалось особой догадливости для того, чтобы по доносящимся звукам понять, чем заняты соседи в бане - во избежание нежелательной "чужой" беременности половые акты совершались в бане обычно исключительно анально. Здесь же, как правило, одновременно мылись и дети, от мала до велика, а небольшая площадь традиционных банных построек практически исключала возможность уединиться для совершения соития (и это, разумеется, вовсе было исключено в общественных банях). Поэтому бани, как правило, естественным образом становились "школами" полового просвещения для крестьянских подростков, чаще всего начинавшие половое созревание дети бедных крестьян приобщались к половой жизни через анальный инцест братьев с сестрами, нередко под руководством и с одобрения взрослых. В более зажиточных семьях "учебным пособием" для подрастающего поколения служила в бане обычно одна из бедных родственниц-приживалок, считалось само собой разумеющимся, что она обязана беспрекословно отдаваться не только хозяину дома, но и всем его детям. Это придавало саркастическую окраску разговорному понятию "бедная родственница", которая ныне почти забылась.

Для помещиков баня, разумеется, была обычно более доступным, но от этого не менее сексуальным мероприятием. В штате дворовых девок обычно выделялись три-четыре (как правило, большее количество барину было не осилить чисто физически), которые "мыли" барина в бане, в силу естественных физиологических причин этот персонал при возможности регулярно обновлялся. Барин, как уже было сказано, мог себе позволить такую роскошь, как вагинальный коитус со своими "банщицами", которые обычно после этого закономерно беременели, дети от таких соитий назывались в народе "банными" и при добром барине по традиции нередко получали вольную. Зачастую вольную при этом получали и их матери, иногда добрый барин даже устраивал их дальнейшую судьбу, поэтому многие крестьянские девушки из бедных семей почитали за счастье, если такой барин благосклонно обращал на них своё внимание и совокуплялся с ними в бане, большой неудачей при этом считалось, если девушке не удавалось забеременеть с первого раза, а в баню к барину её больше не звали. Нарушенная девственность при этом оставляла мало шансов на самостоятельное успешное замужество в крестьянской среде, и девушке оставалось только искать удачного случая, чтобы совокупиться с кем-нибудь снова и занять позицию хотя бы чьей-нибудь "полюбовницы" из числа старшей дворни; или же её мог насильно оженить барин. 

В традиционной домостроевской семье любая женщина фактически должна была безропотно исполнять любые требования хозяина дома, в том числе и сексуальные, что естественно служило почвой для дикого произвола, иногда провоцировавшего женщин даже на сопротивление. Особым был способ казни женщины, поднявшей руку на мужа: он отражал глубоко архаичную традицию, пришедшую из дохристианских ещё времён. Таких женщин казнили закапыванием в землю заживо, но это не были обычные похороны заживо связанного человека, или мусульманское традиционное закапывание по пояс для последующего побивания камнями: процесс был гораздо более сложным и вычурным, его целью было причинить максимальные страдания казнимой и одновременно - вызвать не просто страх, а настоящий ужас у остальных женщин. Для казни выкапывалась яма в относительно людном месте (на площади, или хотя бы у дороги), жертву раздевали догола, после чего ей связывали руки за спиной, а ноги выше колен разводили деревянной чуркой, чтобы жертва не могла сдвинуть их. В вагину жертве максимально глубоко вводилась свёрнутая береста, иногда одновременно такая же береста вводилась и в анус - это делалось для того, чтобы обеспечить максимально свободный доступ для проникновения насекомых, личинок и пр. внутрь тела жертвы. Собственно, уже на этом этапе казнимая начинала кричать от боли, к вящей радости публики. Затем казнимую опускали вертикально в яму и закапывали по грудь, а землю вокруг неё аккуратно утрамбовывали, чтобы не задушить жертву раньше времени. Груди иногда мазали чем-либо, привлекающим животных - и тогда их постепенно отгрызали, что служило новым источником криков жертвы. Рядом с закопанной обычно разводили костёр, чтобы казнимая не умерла раньше времени от переохлаждения, из него же брались при необходимости уголья, чтобы прижиганием "оживить" впавшую в беспамятство жертву, зимой её могли и накрывать тулупом. Считалось модным подойти поговорить с умирающей жертвой (такая реальная сцена описана, в частности, в романе Толстого "Пётр I"), но часто жертвы сходили с ума от боли ещё до наступления смерти. Заметим, что происходило всё это в присутствии патриархальных хозяев, при их жёнах и детишках, а сохранялась эта казнь вплоть до конца первой четверти XVIII века, и лишь благодаря последовавшему "бабьему веку", когда на троне были почти исключительно императрицы, она была искоренена в правоприменительной практике.


Снохачество
 
Снохачество, то есть сожительство со снохами, имело в России чрезвычайно древнюю историю. Еще монахи-летописцы, когда им требовалось очернить какой-либо народ или племя, писали о них, что те живут со снохами. На самом деле это достаточно стандартный полемический приём - приписать оппоненту свои грехи, благо сам ты их знаешь лучше кого бы то ни было. Церковный устав Ярослава уже предусматривал особое наказание за снохачество, в дальнейшем его неоднократно клеймили церковные иерархи, ему пытались противостоять священники, но оно благополучно просуществовало до первых десятилетий XX века. Искоренено окончательно это явление было только в ходе большевицкой коллективизации. 

Снохачество было закономерным продуктом патриархальных домостроевских порядков, помноженных на полунатуральный характер хозяйствования. Глава крестьянской семьи пользовался практически ничем не ограниченной властью над домочадцами, и не был заинтересован в том, чтобы обособлялись старшие сыновья, в этом случае он терял рабочие руки. В результате взрослые сыновья вынуждены были жить со своими семьями под одной крышей с отцом, и снохи оказывались самыми бесправными существами в доме - их положение в семейной иерархии было лишь чуть выше, чем у приживалок, они были оторваны от своих родных и не могли рассчитывать на поддержку от кого-либо или защиту, и глава семейства мог делать с их телами что заблагорассудится, вне зависимости от согласия или несогласия снохи. В последнем случае свёкор просто насиловал её. В итоге снохи становились тайными наложницами хозяина, удовлетворяя его похоть и эротические фантазии, их молодость приятно контрастировала с возрастом законной жены. Нередко снохачи специально отправляли своих сыновей на отхожие промыслы или длительные заработки, чтобы юные снохи остались в полном их распоряжении. Снохачество всегда было тайным, и сыновья зачастую даже не догадывались, что жёны им рожают не потомков, а племянников. Однако в следственных архивах сохранились и дела, заведённые по факту убийства новорождённых детей свёкрами, фактически сразу после того, как снохи рожали.

В некоторых случаях снохачество было не ситуативным, а вполне целенаправленным. Так, например, только через это могла быть реализована при соблюдении внешних приличий полигамная семья: глава семейства женил формально своих малолетних детей на половозрелых девушках, которые фактически образовывали его мини-гарем и наперегонки рожали ему детей, номинально считавшихся внуками. Бытовал и иной мотив аналогичного снохачества - малолетнего сына женили на взрослой девушке, позарившись на приданое или элементарно желая получить дополнительную пару рабочих рук в хозяйство, такая сноха неизбежно становилась сожительницей хозяина. В результате затем повзрослевшие сыновья вынуждены были ходатайствовать перед церковными властями о разрешении на развод, чтобы жениться затем на сверстницах; подобными делами полны дореволюционные архивы епархий сельскохозяйственных регионов. Разумеется, подобное снохачество было невозможно без коррупции среди священства.

Часто упоминается в литературе якобы существовавшее поверье, что в присутствии снохачей не ладятся богоугодные дела. В действительности это было не поверье, а полуанекдотический инцидент - на звонницу пытались поднять колокол, но это никак не удавалось сделать, тогда присутствовавший при сём батюшка пошутил, зная за паствой этот грех, что, пока снохачи не отойдут, ничего не выйдет. К его удивлению отошло более половины присутствовавших мужиков, что позволяет судить о масштабах явления в казалось бы просвещённом XIX веке. А что самое удивительное - оставшиеся мужики действительно легко подняли после этого колокол... 

Обряды

Большинство сексуальных обрядов в русской деревне являлось прямыми пережитками язычества, зачастую очень древними. Как правило, все они были связаны с архаичными культами плодородия, нацеливались на привлечение удачи, обеспечение высокой урожайности и богатства в доме.

Достаточно долго сохранялся обряд первой борозды: чтобы пропахать её весной, в плуг при большом стечении народа впрягали обнажёнными самых красивых девушек и молодых женщин деревни, при этом постромки пропускались так, чтобы стимулировать при вспашке соски, половые губы и клиторы, а за плугом должен был идти самый старый из местных долгожителей. Вспашка борозды заканчивалась тем, что девушек выпрягали и сразу же совокуплялись с ними прямо на борозде, женщины при этом совокуплялись со своими мужьями обычно вагинально, девственницы совокуплялись анально. При этом по традиции наблюдавшие за процессом односельчане подавали различные "полезные" советы скабрезного свойства, искренне "болели" за те или иные совокупляющиеся пары. Особой удачей считалось достижение яркого оргазма одновременно сразу несколькими девушками или женщинами, для чего их партнёры вопреки обычаям усиленно стимулировали их. Однако, нередко зрители удовлетворялись просто криками девушек от боли при анальном акте - как обычно совокупление происходило без вспомогательных средств, а введение члена в анус по традиции должно было быть максимально резким. Удивительно, но пережитки обряда "первой борозды" отмечались британскими этнографами у эмигрантов-молокан в Канаде ещё в последние годы XIX века.

Для прекращения недородов действенным средством у крестьян считался ритуальный инцест: на поле брат с сестрой должны были полностью обнажёнными совокупиться вагинально, после совокупления сестра должна была добиться того, чтобы капли спермы из её влагалища вытекли на поле, если же она была до того девственницей - надо было добиться, чтобы и дефлорационная кровь упала на землю в как можно большем количестве. Для имитации этого иногда девушке целенаправленно надрезали перед актом половые губы. если в результате обряда наступала беременность (а такое случалось нередко), то девушка становилась сакральной "невестой деревни": выйти замуж она шансов не имела, но каждый мужчина обязан был относиться к ней как к своей жене, а она соответственно обязана была быть готовой совокупляться с любым из них. Ребёнок от этого обрядового совокупления (обычно страдавший серьезными врождёнными дефектами из-за кровосмешения) считался "дитем общины" и почитался обычно за местного юродивого.

Закономерным следствием фетишизации девственности была ритуальная дефлорация. В некоторых местностях она была связана со свадебным обрядом, в других имела самостоятельное значение. На свадьбах ритуальная дефлорация была с одной стороны зримым подтверждением того факта, что невеста осталась девственницей, с другой - символическим пережитком права первой ночи. Остатком этого обряда была традиция вывешивать после свадьбы на видное место ткань со следами дефлорационной крови невесты - кое-где она продержалась даже до 1950-х годов, а право контролировать такие следы иногда признавалось за родственниками и в 1980-х. Сам ритуал мог проводиться как с использованием реального полового члена специального человека-дефлоратора (обычно на свадьбах), так и при помощи деревянного фаллоса. Вне зависимости от техники, на свадьбах дефлорацию всегда выполнял взрослый мужчина, обязательно женатый - это мог быть и отец невесты или жениха (чаще невесты), и специально приглашённый почётный гость, присутствие которого имитировало реализацию землевладельцем права первой ночи. После ритуальных приговоров невесту в присутствии жениха и родственников, а иногда и гостей, клали на свадебный стол животом или спиной не раздевая, а только задирали ей юбки. Надо было обеспечить обзор всем, чтобы было видно, что манипуляции проводятся именно на входе во влагалище. Рядом с половыми губами подкладывалась льняная ткань, которая должна была впитать дефлорационную кровь (вместо этого невеста после завершения дефлорации могла усесться голым задом на специально подложенный рушник, чтобы оставить кровавый след на нём). После этого дефлоратор однократно вводил свой член во влагалище невесте на всю глубину (не завершая половой акт), причём делал это максимально резко, чтобы гарантировано разорвать плеву и обеспечить максимально обильное кровотечение. Для невесты в этот момент считалось правильным вскрикнуть, даже если она не испытывала при дефлорации сильной боли - этим она показывала, что её действительно лишили девственности. Затем присутствующим демонстрировались следы дефлорационной крови. Особо ценились опытные дефлораторы, которые могли замаскировать тот факт, что невеста на момент свадьбы уже не девственна. На "кустарном" так сказать уровне для этого традиционно использовали менструальную кровь, подгадывая соответствующим образом дату свадьбы, но в особо ответственных случаях принимались нешуточные ухищрения, чтобы ни у кого из участников ритуала не возникло и тени сомнений (менструальная и дефлорационная кровь заметно отличаются на вид), обычно дефлоратор незаметно ранил невесту в области складок половых губ, обеспечивая ей алиби. Долее всего свадебная дефлорация сохранялась для тех ситуаций, когда брак по сговору был фиктивным, а разница в в возрасте супругов была настолько велика, что невеста просто не могла быть дефлорирована естественным образом. В таких случаях ритуальная дефлорация преследовала ещё одну цель - отметить сам факт, что брак состоялся, что невеста в любом случае не осталась девственницей. И одновременно это был один из тех случаев, когда применялась дефлорация при помощи деревянного фаллоса; собственно, могли пойти и на то, чтобы малолетний жених лично порвал плеву невесте этим деревянным снарядом, чтобы затем иметь все основания утверждать, что лишил её девственности именно он. Использование деревянного фаллоса позволяло избежать физиологического контакта невесты с дефлоратором (бывали случаи, когда тот входил в раж и ритуальная дефлорация заканчивалась реальным оплодотворением невесты), кроме того это был один из древнейших языческих символов, который продолжали почитать в народе. Кроме свадебной дефлорации он мог использоваться и для особых случаев дефлорации, когда девственность как бы посвящалась в виде особо ценной жертвы потусторонним силам. Иногда для этого девушка должна была дефлорировать себя при помощи деревянного фаллоса сама - либо руками, либо закрепив его в специальном дереве или между камней, и насадив затем на него своё тело. В целом деревянные фаллосы представляли определённую опасность для здоровья: кроме того, что они были негигиеничны, бывали даже случаи смерти в результате их применения. Это было связано с тем, что данные изделия (неплохая их коллекция есть в этнографическом музее в Петербурге), обычно отшлифованные и покрытые резьбой, представляли мужское "достоинство" в гипертрофированном виде и имели существенно большую, по сравнению с реальным, длину и диаметр. В силу этого достаточно часто их применение сопровождалось разрывами в области наружных половых органов, а иногда дело доходило и до разрывов вагины и даже матки - чаще всего это бывало во время свадебной дефлорации, когда для гарантированного получения крови фаллос вводился в неразработанную вагину девушки максимально резко. Тем не менее, изделия эти продолжали  изготавливать и использовать до первых десятилетий XX века.  

Все эти архаичные пережитки резонно рассматривались церковью как возмутительные суеверия, и с ними, по крайней мере на словах, велась упорная борьба на протяжении столетий, что отнюдь не помешало им сохраниться вплоть до XX века.

Секты

Секты, предполагающие в рамках отправления своих культов различные оргиастические практики, получили достаточно широкое распространение в русской деревне, чего просто не могло бы произойти, если бы это не было востребовано социально: сельское общество было уже морально готово воспринять подобное, ему нужен был только благопристойный повод для этого. Однако, до Раскола системности в этом процессе не наблюдалось, и только никоновские реформы привели к массовому распространению подобных сект, мимикрировавших обычно под традиционных старообрядцев - не потому, что сами старообрядцы были к этому склонны, а из-за того, что так проще было втираться в доверие и замотивировать странности своего культа. К числу наиболее известных сект такого рода относились:

- Акулиновщина. Секта, основанная некой бабой Акулиной, чьи последователи выдавали себя за старообрядцев-беспоповцев. По доктрине Акулины все люди должны были стать крёстными братьями и сёстрами(для чего обменяться крестами), после чего могли совокупляться друг с другом свободно и невозбранно любыми способами, семья и брак упразднялись, монашеское воздержание не должно было почитаться. Из того, что "все люди - братья", автоматически следовало разрешение инцеста между братьями и сёстрами, а такж другими ближайшими родственниками.

- Странники, именовавшиеся также "бегунами" и "подпольниками", а ещё , "лучинковцами", "пустынниками", "статейниками", "красносмертами" в зависимости от особенностей своего культа. Секта была реинкарнацией манихейской доктрины на русской почве: подобно манихеям, делившимся на живших в миру "слушающих" и полностью соблюдающих все установки доктрины "совершенных", странники подразделялись на живших в миру "странноприимцев" или "жилых христиан" и т.н. "действительных" странников, которые в чём-то очень напоминали воров в законе - они не должны были работать, иметь документов и вообще каких-либо официальных бумаг, вступать в брак. Согласно манихейской традиции все странники должны были постоянно поститься, а брак рассматривался как установление официальной "антихристовой" церкви и способ узаконения блуда. Поэтому все действительные странники считались монашествующими. На практике, однако, все страннические наставники имели при себе "гаремы" из своих последовательниц, а странники, не занимающие видного положения в секте, имели возможность удовлетворять свою похоть в страннических схронах, где девушек и молодых женщин запирали вместе с мужчинами, оставляя в полной их власти. Страдающие эрототиранизмом также могли найти себе в секте "занятие по душе": доктрина предусматривала в определённых случаях полезность мученической, а точнее - мучительной смерти (т.н. "красная смерть"), которую жертва должна была принимать от рук других сектантов (обязательно мужчин). 

- Любушкино согласие. Сектанты декларировали свою принадлежность к старообрядцам-беспоповцам. Отличительной особенностью её доктрины было поощрение супружеских измен и инцеста при формальном сохранении института церковного брака: для признания брака состоявшимся было достаточно одного полового акта по обоюдному согласию, но после этого муж и жена должны были совокупляться исключительно с посторонними лицами, дабы "не осквернять" последующими совокуплениями высокого чувства супружеской любви.

- Стефановщина. Секта была основана дьяконом Стефаном, от которого и получила своё название, официально сектанты причисляли себя к старообрядцам-беспоповцам. Основой учения был тезис о греховности и порочности семьи, вследствие чего все сектанты должны были "жить в блуде", регулярно меняя партнёров, а родившихся вследствие этих связей детей новорождёнными надлежало выбрасывать в лес на съедение.

Кроме того, существовали и вполне самостоятельные секты, не эксплуатировавшие риторику защиты старой веры и не заявлявшие о своей идейной связи или даже прямом тождестве с традиционным старообрядчеством, но при этом возникшие почти синхронно с перечисленными и имевшие схожую историческую судьбу и специфику культа:

- Хлысты. Причудливым образом сочетали традиции средневековых западноевропейских манихеев-флагелланов и восточных исмаилитов-суфиев. Особо привлекательными для простых сельских жителей были обязательные оргии в конце хлыстовских ночных радений, на которых допускались любые формы половых извращений; хлыстами порицался христианский брак и поощрялся инцест, особо богоугодным считалось растление, и совращение замужних к прелюбодеянию, у сектантов такая "любовь" считалась много выше простой сектантской. Сектанты при наличии возможностей были обязаны ночевать совместно без различия пола и возраста, отказ в интимной близости при этом не допускался, как и при обязательных совместных посещениях бани. Дети, зачатые в результате оргий, считались "детьми божими", что роднило хлыстовские обряды с некоторыми ещё языческими. В то же время дети, рождённые в браке, заслуживали всяческого презрения, из-за чего у хлыстовок было чрезвычайно популярно искусственное прерывание беременности, обычно путём провоцирования выкидыша. Подобно многим другим сектантам, и современным в том числе, хлысты проповедовали обязательный отказ от мясной пищи, алкоголя, табака и прочих "греховных" продуктов, к которым хлысты произвольно относили чай, кофе, сахар, лук, чеснок, картофель. Изуверским ответвлением хлыстовства стала известная секта скопцов. Сами хлысты постепенно выделяли из себя новые толки при сохранении общей хлыстовской обрядности: так, секта "марьяновцев" специализировалась на объединении под своим началом проституток в интересах хлыстовства и на женских изощрённых самоистязаниях; "лубковцы" появились в первых годах XX века и отличались отказом от хлыстовских ограничений в пище, поощрением инцестуальных браков и постулированием полной половой свободы замужних женщин, чем снискали себе немалую популярность "в народе". "Паниашковцы" также отказались от пищевых запретов, а кроме того обобществили женщин и особый упор делали на их регулярную порку, чтобы "изгнать беса". "Серые голуби", противопоставлявшие себя "белым", т.е. обычным хлыстам, утвердили легальную полигамию: они не отвергали брак, как прочие хлысты, но в браке сожительствовали одновременно и с венчанной женой, и с "сёстрами"-хлыстовками. "Телеши" стали местным российским переизданием адамитов, они радели исключительно обнажёнными и требовали при этом, чтобы по возможности все присутствовавшие совокуплялись друг с другом, хотя бы символически. "Киселёвцы", окормляемые некоей мещанкой Матрёной Киселёвой, и получившие от её фамилии своё прозвание, активно внедряли в быт народа "шведские семьи", при этом сама Матрёна провозгласила себя "богородицей Порфирией". "Духовные христиане", которым в народе дали меткое прозвище "шалопутов", специализировались на гомосексуальных отношениях и пропаганде транссексуальности.

- Серафимовцы. Название своё получили по имени основателя секты - проворовавшегося монастырского казначея, беглого иеромонаха Серафима. Обобществляли женщин, каждая сектантка считалась "женой" всей секты, причём вне зависимости от того, была она до того замужем или нет, прежние браки расторгались, а вновь выходить замуж сектанткам воспрещалось, более того - им было запрещено даже общаться с мужчинами вне секты, пусть даже это были их родственники. На практике распределением обобществлённых женщин занимались руководители секты, и по понятным причинам самый широкий выбор был у них, причём женщины, исполняющие заветы Серафима, считались абсолютно безгрешными, как и сектанты, пользовавшиеся ими. Для секты были характерны хлыстовские ограничения в пище.

- Еленушкини или Алёнушкины. Секта была первоначально своего рода "педофильским филиалом" у "серафимовцев". В секту принимали исключительно девушек в возрасте не старше семнадцати лет, после чего они жили замкнутыми общинами под руководством специально подобранных взрослых женщин (по имени первой из них девицы-сектантки и получили своё прозвание), также получая все атрибуты серафимовских "жён", но с той лишь разницей, что от мужчин они были изолированы полностью - даже от сектантов, разрешение на общение с ними могла дать только взрослая "хозяйка" общины. На деле Серафим использовал эти общины сам как персональные гаремы, а также "премировал" их посещением своих наиболее верных сподвижников, затем стал их использовать и в качестве своего рода взятки натурой при необходимости. Поскольку сектантки должны были и содержать свои общины, и одновременно собирать регулярно немалые суммы денег на нужды Серафима, их общежития достаточно быстро превратились в обычные педофильские бордели, что было тогда в общем-то в новинку. Бизнес их стоял настолько крепко, что выдержал все революционные потрясения в стране и просуществовал как минимум до 1930-х годов.

- Духовидцы, именуемые в народе "вертунами". Во многом копируя хлыстов, они не устраивали массовых оргий, но отрицали брак, позволяя своим последователям беспорядочную половую жизнь, при этом лицемерно утверждалось, что последователи секты стоят неизмеримо выше (в хлыстовском понимании) даже скопцов, поскольку якобы "оскопили себя духовно".

- Малевановцы. Последователи психически больного Кондратия Малеванного, страдавшего мессианским бредом. Секта была предтечей современных пятидесятников, однако имела и свои оригинальные особенности: на молитвенных собраниях по доктрине Малеванного могли присутствовать только женщины, поэтому женщины приходили на них обнажёнными, а мужчины могли присутствовать только в женской одежде. Иногда нагие женщины в экстазе совершали ритуальные убийства, что стало поводом для полицейского разбирательства. Также в "духовной" практике секты важное место занимали всеобщие помывки обязательно на открытых местах (не в банях), причём все сектанты должны были мыть друг друга без различия пола.

- Подгорновцы. Название секта получила по имени своего предводителя, лже-иерея Василия Подгорного. Тот устраивал женские общежительные обители, куда набирал исключительно девушек. Там он растлевал их, после чего девушки поступали в пользование других сектантов. По учению Подгорного (вероятно, имеющему корни в упомянутых выше обрядах ритуальной дефлорации) женщина должна быть благодарна за лишение её девственности, а в дальнейшем женщина должна удовлетворять любые сексуальные требования любого мужчины в любое время и в любом месте: в этом состоит её послушание (так сказать "подвиг веры"), и только так она может спасти свою бессмертную душу. На практике общины подгорновцев представляли собой по сути бордели, поскольку женщины в них были обязаны беспрекословно отдаваться любому по первому требованию, что не могло не найти глубокого отклика в народе, и Подгорный долгое время продолжал пользоваться популярностью даже после того, как его секта была разгромлена совокупными усилиями полиции, медиков и духовенства.

- Прыгуны, известные также как "сопуны". Секта составилась из русских крестьян в Закавказье, отколовшихся от секты общих (христианско-коммунистической), но затем распространилась из Закавказья на север. Учение секты представляло собой причудливую смесь практики жидовствующих, пятидесятников и хлыстов. Свальный грех у прыгунов дозволялся только в состоянии массовой религиозной истерии, которая достигалась при помощи особых "духовных практик" на их молениях: сектанты не только совершали в этом состоянии беспорядочные половые акты, но и фактически впадали в психоз.

Можно сказать, что распространение таких сект в чём-то было прямым следствием уже упоминавшейся неоднократно фетишизации девственности в русской деревне - отрицая значимость сохранения физиологической девственности, они служили своего рода каналами реализации протеста против ограничения половой распущенности, снимая для крестьян табу на вагинальные половые акты вне брака. Абсолютное большинство всех этих сект полностью сошло на нет после установления советской власти, только лишь некоторые из них продолжили своё существование, уйдя в подполье (хотя на первых порах советская власть всячески покровительствовала сектантам со всеми их изуверствами и извращениями). Некоторые из перечисленных сект начиная с 1970-х годов, после окончания периода хрущёвских гонений на церковь и религиозные объединения вообще, стали восстанавливать свою деятельность под другими "вывесками", подчас весьма экзотическими. Начало этому процессу положили ещё хлысты в дореволюционную эпоху, мимикрируя то под штундистов, то под мормонов, но всегда сохраняя свою сущность.

 

Послесловие А.Эгерберга
(подготовлено по просьбе редакции сайта)

А.Эгерберг - магистр теологии из Лейпцига, автор ряда работ по современному деструктивному сектантству, регулярно публикующийся на нашем сайте.

Опубликованная на сайте "Теория антисистем" пару лет назад, эта статья П.В.Игнатьева стала с тех пор уже достаточно популярной - согласно предоставленной мне статистике, стабильно к ней ежедневно обращаются по нескольку читателей, из самых разных стран мира. Вероятнее всего, виной тому "жареная" тема публикации, но и профессиональные исследователи пользуются этим текстом достаточно регулярно. И вот среди них регулярно встречаются специалисты, либо вообще, что называется "с порога", отметающие всё изложенное в статье под тем предлогом, что этого не могло быть, потому что "русский крестьянин не такой" (а какой, позвольте полюбопытствовать?), либо обвиняющие автора статьи в том, что им сделаны некие "новаторские умозаключения", которые при этом "не подкреплены ссылками, ни на исторические источники, ни на научную литературу".

Если первым объяснять что-либо бесполезно в принципе, поскольку "высокодуховность русского крестьянства" для них, похоже, является вопросом веры (спорить о которой бессмысленно), то для вторых, очевидно, следует кое-что пояснить, да и напомнить. Да, действительно, в статье отсутствует академический ссылочный аппарат (могу предположить, что сделано это было для того, чтобы не перегружать текст ссылками и не пугать нетренированного читателя), однако общепринято, что даже в академических публикациях не требуют подтверждения ссылками тривиальные факты, и это разумно - иначе особо ретивые оппоненты будут требовать от авторов подкрепительные ссылки буквально на каждое слово в тексте. Статья Игнатьева и состоит преимущественно из таких вот тривиальных фактов, каждый из которых не является чем-то новым, и уж тем более не является "новаторскими умозаключениями" автора, однако, будучи сгруппированными в рамках одного текста, такие факты способны производить достаточно шокирующее впечатление. К примеру, приведённые автором краткие справочные сведения о сектах, распространявших оргиастические практики, на самом деле вполне коррелируют с данными известного справочника Булгакова; по упоминаемому в статье делу помещика Страшинского существует обширная и вполне общедоступная в наше время литература, примерно то же можно сказать и об абсолютном большинстве остальных приводимых в статье сведений. Исключение составляют, разве что, данные об использовании в крестьянском быту деревянных фаллоимитаторов (их коллекция, хранящаяся в фондах Российского этнографического музея в Петербурге, насколько мне известно, так до сих пор никем и не описана) или сведения о распространении коммерческой содомии, почерпнутые автором, скорее всего, из документа РГИА ф.1683 оп.1 д.199 лл.1-13, но и этот документ уже давно доступен широкой публике в электронном виде. Как говорится, было бы желание действительно разобраться в вопросе! Не являются чем-то экзотическим в наше время и тексты старинных церковных уставов, в которых, помимо прочих преступлений против веры, достаточно подробно расписывались и перечислялись также всевозможные преступления сексуальной направленности, относившиеся тогда к компетенции духовных властей и считавшиеся преступлениями против народной нравственности. Таким образом, тем, кто пытается поставить в вину автору некие "новаторские умозаключения", для начала следует взять на себя труд доказать, что и это правотворчество средневековых юристов не было вызвано к жизни их повседневной практикой, а тоже являлось "новаторскими умозаключениями". 

Разумеется, статья Игнатьева не является всеобъемлющим исследованием по заявленной теме, напротив - она конспективно излагает только основные, и наиболее широко известные, факты, поэтому отсутствие ссылочного аппарата и списка литературы автору вполне можно и простить: всё равно специализирующиеся на теме исследователи и так прекрасно представляют себе, откуда взяты те или иные данные, а для случайного читателя это, по большей части, просто неинтересно. Сжатость изложения также изначально не предполагала, скорее всего, подробно останавливаться на рассмотрении в своём роде "технологии" вопроса: так, разумеется, существовало гораздо больше способов имитации дефлорационной крови, чем описано в статье. Но, в то же время, часть из расхожих сюжетов по этой теме просто не соответствует реалиям эпохи: к примеру, часто встречающееся в литературе утверждение, что для этих целей якобы использовали голубиную кровь, не учитывает совершенно того обстоятельства, что голубь - птица преимущественно городская в силу особенностей своего гнездования, и на селе подобное действо было бы слишком уж экзотичным. Скорее всего, тут имеет место трансформация какого-то полуфольклорного рассказа, байки, прошедшей через вторые-третьи руки, в якобы достоверный обычай. Пример такой трансформации приводит и сам автор, когда конкретная история про деревенских снохачей, пытавшихся поднять колокол на колокольню, пройдя через руки нескольких журналистов и бытописателей, волшебным образом получила статус "народного поверья".        

Подводя итог, хочу ещё раз подчеркнуть, что автор этой статьи совершенно не "открыл Америку", он просто лишний раз напомнил читателям, насколько привычная им картина русской деревни, известная по произведениям классиков русской литературы, отличалась от реалий повседневной жизни. Для кого-то это напоминание оказалось слишком болезненным, отчего, наверное, и возникает периодически желание у некоторых из читателей обвинить автора в каких-то необоснованных суждениях.