Библиотека сайта
Статьи и книги
Документы
Лирика
Полезные ссылки
Студентам и аспирантам
Внимание, розыск!
Гостевая книга
Форум
Блог
DokuWiki
AntiSysWiki

Поиск по сайту:


Режим: "И" "ИЛИ"
Общий поиск по сайту, вики-разделам и форуму:
Гугель-поиск:
Locations of visitors to this page
free counters

Замечание об авторских правах. На представленный ниже текст распространяется действие Закона РФ N 5351-I "Об авторском праве и смежных правах" (с изменениями и дополнениями на текущий момент). Удаление размещённых на этой странице знаков охраны авторских прав либо замещение их иными при копировании данного текста и последующем его воспроизведении в электронных сетях является грубейшим нарушением статьи 9 упомянутого Федерального Закона. Использование данного текста в качестве содержательного контента при изготовлении разного рода печатной продукции (антологий, альманахов, хрестоматий и пр.), подготовке документов, текстов речей и выступлений, использование в аудиовизуальных произведениях без указания источника его происхождения (то есть данного сайта) является грубейшим нарушением статьи 11 упомянутого Федерального Закона РФ. Напоминаем, что раздел V упомянутого Федерального Закона, а также действующее гражданское, административное и уголовное законодательство Российской Федерации предоставляют авторам широкие возможности как по преследованию плагиаторов, так и по защите своих имущественных интересов, в том числе позволяют добиваться, помимо наложения предусмотренного законом наказания, также получения с ответчиков компенсации, возмещения морального вреда и упущенной выгоды на протяжении 70 лет с момента возникновения их авторского права.

Добросовестное некоммерческое использование данного текста без согласия или уведомления автора предполагает наличие ссылки на источник его происхождения (данный сайт), для коммерческого использования в любой форме необходимо прямое и явно выраженное согласие автора.

© П.М.Корявцев, 1996,2005,2007 гг.

© "Теория антисистем. Источники и документы", 2005,2007 гг.

 

П.М. Корявцев

ТОТАЛИТАРИЗМ и ДЕМОКРАТИЯ

Государственные антисистемы

// Корявцев П.М. Тоталитаризм и демократия. Государственные антисистемы. Автореферат. СПб., 1996. 3-я редакция (1996,2005,2007).  

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

 

      Введение

      ТОТАЛИТАРИЗМ

          Тоталитарный феномен, тоталитарность и тоталитаризм

          Тоталитарный принцип и природа тоталитарного феномена

          Глубина, масштабы и многообразие тоталитарности

          Происхождение тоталитаризма

          Дисфункции модернизации

          Тоталитаризм и деинституционализация

          "Неврозы в политике". Бегство от свободы

          Партия-государство

          Преодоление тоталитарных дисфункций модернизации

      ДЕМОКРАТИЯ

          Проблема определения демократии

          История развития демократии

          Современная демократия

          Проблема модернизации - утрата традиции. Представительное правление

          Мутации демократии

      Заключение

      Список литературы

 

 

Предисловие автора к третьей редакции

            Эта книга была написана более десяти лет назад как логическое продолжение более ранней работы «Философия антисистем». И действительно, отдельные темы, затронутые в той работе, требовали своего дальнейшего развития. Необходимо было рассмотреть, коррелируют ли каким-либо образом формы правления в государствах и типы мироощущения людей, эти государства строящих, верно ли устойчивое мнение о том, что государственные антисистемы якобы всегда связаны с тоталитарными государствами. Завершающей частью трилогии должна была стать монография «Криминальное государство», однако она до настоящего времени не издана.

            Одной из отличительных черт этой работы стало использование новаторской по тем временам терминологии, часть из которой не прижилась, была отвергнута временем, в то время как ряд других терминов совершенно неожиданно оказался востребованным, причем не только в научных исследованиях, но и в публицистике. Так, например, сейчас никого не удивляет использование таких терминов, как «семья»  (в отношении ближнего президентского окружения),  «вертикаль власти», «суверенная демократия» и некоторые другие, в то время как  на момент публикации это были абсолютно новые,  непривычные понятия.

            Данная работа нигде не размещалась ранее в электронном виде, но каким-то абсолютно непостижимым образом при совершенно мизерном тираже печатного издания она стала объектом массового и систематического плагиата со стороны российского и зарубежного студенчества, что, конечно, может и не очень хорошо, но зато наглядно свидетельствует о стабильной неугасающей популярности темы так сказать «в народе». Автору приходилось видеть даже магистерские диссертации, «честно» едва ли не слово в слово переписанные по тексту первой редакции, включая и все авторские ошибки и опечатки. Надеюсь, что до защиты кандидатских диссертаций на основании этого текста дело все-таки не дошло…

Изначально эта работа была написана автором под большим впечатлением от прослушанного перед тем курса лекций о демократии профессора кафедры политологии МГИМО М.В.Ильина и унаследовала от этого курса структуру и заголовки тем, специфические терминологические новации.  В третьей редакции книги по возможности исправлено огромное количество опечаток, присутствовавших в первом издании и накопившихся за годы редактирования текста. В исходный текст в ряде разделов внесены авторские комментарии и примечания (выделены курсивом).

 

 

Введение

 

          Лев   Николаевич  Гумилев  [7]  определяет  антисистему  как системную   целостность   людей   с   негативным   мироощущением, которое     представляет    собой cпецифическое    отношение к  материальному   миру,   выражающееся  в  стремлении  к  упрощению    систем,  то  есть  к  уменьшению  плотности  системных  связей. В пределе   плотность   системных   связей  сводится  к  нулю,  что  означает  уничтожение  системы,  будь  то  государство,  ландшафт  или этнос.

          В  работе  В.А.Мичурина  [13]  уточняется,  что  антисистема      вырабатывает   для   своих   членов   общее   мировоззрение.  Для антисистемы   независимо   от   конкретной  идеологии  ее  членов существует   одна  объединяющая  установка:  отрицание  реального мира  как  сложной  и  многообразной  системы во имя тех или иных      абстрактных   целей.   Для   антисистем   характерны   скрытность действий  и  такой  прием  борьбы,  как ложь, причем отнюдь не во спасение.    Среди    членов    антисистем   преобладают   люди с футуристическим     ощущением     времени,    то    есть    таким мироощущением,   при   котором   будущее   считается  единственно реальным,    прошлое   -   ушедшим   в   небытие,   а   настоящее     расценивается    как    преддверие   будущего.   Таким   образом,  реализация  целей  антисистемы,  какими  бы  они  ни были, всегда      отнесена      к     будущемудеология     антисистемы     всегда      противопоставляет  себя  любой  этнической  традиции, под которой      понимается  иерархия  стереотипов  и правил поведения, культурных      канонов,   политических   и   хозяйственных  форм,  а  не  только      мировоззренческих     установок,    характерных    для    каждого      конкретного  этноса  и  передаваемых  из  поколения  в поколение.       Накопленной    этнической   традицией   определяется   своеобразие      каждого   этноса   и   его   место   в   ряду   других   народов.     Следовательно,   антисистема   всегда   стремится   к  моральному    уничтожению   этноса,   из   числа  представителей  которого  она     инкорпорирует своих новых членов.

          Из   всего   вышеизложенного   можно   сделать   вывод,  что      антисистема   представляет  собой  псевдоэтническую  целостность,      поскольку  стремится  к  подмене  и  отрицанию  любой  этнической      традиции,   внедряя   в   сознание   своих   членов   собственную      жизнеотрицающую   идеологию,  которая  однако  не  может  принять      собственно  форму  традиции  и  привести к формированию на основе      антисистемы    полноценного    этноса,    поскольку   антисистема      отрицает  традицию  как  таковую и, вечно стремясь к светлому (или      темному  -  в  зависимости  от  конкретной  реализации)  будущему,      никогда   его   не  достигает,  уничтожая  саму  себя,  поскольку      антисистема,   разрушая   другие   системы, сама   является  также      системной  целостностью,  и,  следовательно, подлежит уничтожению      с   позиций   собственной   идеологии,  которая  благодаря  этому      исчезает  вместе  с  антисистемой.  Образно  говоря,  антисистема      стремится   к   аннигиляции   всех  систем, живых  и  неживых(не в      смысле  теории  систем,  а  в обыденном смысле), включая и другие      антисистемы,  и  самой  себя  в  их  числе (текст введения в общем повторяет первые разделы книги «Философия антисистем» - прим. автора).

            Государственная антисистема представляет собой государство или государственное (территориально-государственное) образование, находящееся под контролем либо управлением антисистемы. К их числу могут быть отнесены например государство карматов, государство иезуитов в Парагвае, Тулузское графство времен Альбигойских войн [30], суверенный Орден рыцарей храма [36] и т.д.. К примерам подобного рода из позднейшей истории относятся Третий рейх нацистов [11], большевистская «диктатура пролетариата» в России, фашистские диктатуры в Испании, Португалии, в государствах Прибалтики, «независимая» Ичкерия, некоторые из так называемых «банановых» режимов и пр. . Такое государство может быть как создано непосредственно антисистемой для реализации своих целей и задач, так и адаптировано ею из ранее существовавшего так сказать «нормального» государства  (интересно, что подобные государственные режимы зачастую создаются при потворстве, а иногда и при прямом участии вполне респектабельных  государств, считающих себя демократическими, для решения тех или иных своекорыстных задач  - прим. автора).

 

 

Тоталитарный феномен, тоталитарность и тоталитаризм

 

Во  всех  публикациях   последнего  времени[3, 4, 5] (имелся ввиду 1995 год – прим. автора)  в      большей   или меньшей  степени  выражено  стремление  прояснить      очевидный для непредвзятого восприятия разрыв   между   феноменом тоталитаризма как таковым и  объясняющими  его      схемами.   С точки зрения московского политолога М.В.Ильина представляется  логичным  подойти  к  решению  проблемы      путем  дифференциации  отдельных  сторон  или  аспектов тоталитарного  феномена.  Это  потребует  введения  некоторых  терминологических различений,   смысл   которых   станет   вполне   ясен   только в      последующем изложении.   Можно   попытаться   выделить   некий      тоталитарный  принцип  -  наиболее  универсальное  и  абстрактное      выражение   природы   тоталитарного  феномена.  Следующей,  более      богатой   и  конкретизированной,  но  сохраняющей  универсальность,   абстрактной  схемой  мог  бы быть идеальный тип или, точнее типы, которые    удобно    называть   тоталитарностью,   т.е.   набором      сущностных  черт,  свойств,  признаков  тоталитарного  феномена в      его   различных   проявлениях.   Тоталитаризмом   же  могла  быть      названа   более   или   менее  сознательно  утверждаемая  система      реализации   той   или   иной   тоталитарности (тоталитоидности).   Наконец,  саму      реальность    тоталитарного    феномена,    его   непосредственно      наблюдаемую  фактуру  можно  было бы назвать тоталь по аналогии с парой вериткаль-вертикальность. (здесь и далее – терминология в трактовке М.В.Ильина, по прошествии времени уже ясно, что она не прижилась - прим. автора)

          Все  эти  терминологические  различения  связаны  с тем, что      тоталитарный     феномен    обычно    рассматривается    двояко.      Предпринимаются    попытки    отождествить    его    под   именем      тоталитаризма   с  Третьим  Рейхом  [11],  например,  или  с  СССР      периода  сталинизма  и  при  этом  трактовать казалось бы все тот      же  тоталитаризм  как  идеальный тип, набор формальных признаков,      которые  проявляются  в  феноменах  лишь  частично  и с различной      интенсивностью.

          В   первом   случае   уникальность   исходного  феномена  не      позволяет  признать  тоталитаризмом никакой иной феномен, который  по-своему    столь  же  уникален  и  своеобычен. Но это еще не все - множество   явно  нетоталитарных  черт  феномена  окажутся  необъяснимы  и их  придется как бы «не замечать» (чем обычно и грешит публицистическая риторика всякого рода «борцов с тоталитаризмом» - прим. автора).

          Во  втором  же  случае  мы напротив без труда найдем большее      или   меньшее  выражение  черт  идеального  типа  тоталитаризма в      огромном  количестве  политических  феноменов,  однако даже самое      полное  совпадение  реальных  и  идеальных  черт  заведомо  будет      отличаться   частичностью,   множеством   отклонений   и  лакун.      Каждый  реальный  феномен  окажется  лишь  попыткой с большей или      меньшей  полнотой  проявить  черты  идеального типа. В результате      ни  один  феномен  мы не сможем признать вполне тоталитарным, что  формально является   недостатком  в  сравнении  с  первым  случаем,  т.к. там      хотя бы один феномен заведомо декларируется тоталитарным.

          Некоторый     релятивизм     в    трактовке    тоталитаризма      компенсируется  возможностью  оценить  приближение  или отдаление      от  идеального  типа  как отдельных политических систем, так и их      состояний. Целесообразно    определять   тоталитаризм   как   явление, в      котором   с   меньшей  или  большей  полнотой  проявляются  черты      идеального типа или тоталитарности.

 

 

Тоталитарный принцип и природа тоталитарного феномена

 

          Существуют  самые  разнообразные  суждения  относительно природы  и генезиса  тоталитаризма.  Их  достаточно  содержательный  обзор  содержится в      статье Ю.И.Игрицкого [1].

          Наивно-натуралистическое    представление  (свойственное зачастую учащейся молодежи и представителям прессы - прим. автора)  прежде    всего  улавливает   наиболее   бросающиеся   в   глаза  внешние  приметы      тоталитаризма,   но   в   то   же   время  отражает  и  некоторые      существенные  моменты  -  непонимание (вернее, невосприятие – примвтора)  ни тоталитарной личностью,      ни  системой в целом  иных  аргументов  кроме  насилия  и равенства всех в      тотальной небезопасности.

          Другое,   чуть   более  адекватное,  понимание  заключается в      интерпретации   тоталитаризма   как   закрытой   системы  жестких      функциональных  связей,  как  социальной  мегамашины,  в  которой      каждый   человек   становится   винтиком[2].   Здесь  уже  налицо      тотальное поглощение личности ролью, системной функцией элемента государственной либо этнической системы (антисистемы).

          Еще    одно    понимание   тоталитаризма   связано   с   его      рассмотрением   в  качестве  системы  всепроникающего  контроля и      встречного,   добровольного   самоконтроля  членов  тоталитарного      целого.   Подобный  тоталитарный  контроль  и  самоконтроль  либо      принимается   как   самоочевидная   данность,   либо  объясняется      извращенной  и(или)  неизбежной  исторически формой общественного      сознания,   подавленной  мифологическим  отождествлением  части и      целого,  содержания  и  формы,  целей  и  средств, неспособностью      различить  частное  и  общее  благо, построить рациональные формы      политического опосредования и участия.

          У   всех   этих   трех   интерпретаций  есть  нечто  общее - однородность,   гомогенность  организации:  скопление  идентичных      людей-атомов,  которые  не  знают  ничего  кроме прямого насилия,      живут  в  «гоббсовской»  антиутопии "войны всех против всех"[16]; набор      ролей-функций,   которые   одинаково  приоритетны  и  носители  которых      одинаково  неважны;  мифы, порождающие своего рода "оборотничество" смыслов и      картину  мира,  где  царит  всеобщее отождествление, где элементарное и  системное неразделимы  и  слиты.  Таким  образом,  общим принципом     тоталитаризма   можно   признать   гомогенность   его   состава,     структуры и организации (системы).

          В целом, классическим этническим антисистемам свойственны многие из перечисленных признаков тоталитаризма:

§         стремление к гомогенизации системы как частный случай стремления к ее упрощению,

§         мифы и "оборотничество" смыслов, представляющие собой реализацию базового принципа «ложь как стереотип»,

§         абсолютный приоритет целей антисистемы над всем, включая и существование самой антисистемы, не говоря уже о продолжении существования ее отдельных элементов  («винтиков», «щепок», «не вписавшихся» в терминах носителей соответствующей философии – примвтора),

§         тотальный контроль и самоконтроль, принципиально необходимый для сохранения устойчивости антисистемы в отсутствие такого стабилизирующего начала, как нормальная этническая традиция,

§         прямое насилие и тотальная небезопасность как единственно возможные средства для удержания целостности человеческой общности, построенной на лжи (что характерно, например, для криминальных консорций и хорошо знакомо жителям России, пережившим эпоху «дикого капитализма» – примвтора).

Таким образом, тоталитарное государство зачастую действительно может представлять собой государственную антисистему, хотя тоталитарность и не является абсолютным определяющим критерием. Скорее тут можно говорить о тех или иных конкретных реализациях тоталитарности.

 

 

Глубина, масштабы и многообразие тоталитарности

 

          Выявление    общего   тоталитарного   принципа   отнюдь   не      равнозначно  успешному созданию  идеального  типа. Одного лишь принципа для      этого  недостаточно.  Требуется  еще  уточнить - какой материал и     каким  образом  этот  принцип организует. Можно предположить, что     принудительное    навязывание    гомогенности    разным   пластам     политической  реальности,  внедрение  тоталитарного принципа дает     весьма   своеобразные,   заметно   отличающиеся   друг  от  друга     идеальные  типы.  Гомогенизируется ли только режим правления, или     тоталитарный  принцип  пронизывает  всю  структуру государства? А    может быть  он  навязан  всей политической системе? Что получится,     если  гомогенность  будет  навязываться  не  только  политике,  но     всему  человеческому  миру,  всей  социальной системе, включающей     экономику, культуру и все прочие сферы человеческих отношений?

§         В    первом    случае   мы   будем   иметь   идеальный   тип      тоталитарного  режима  -  административное регулирование, в целом неплохо поименованное Г.Поповым   «административно-командной   системой»,   но   не   вполне  адекватно    соотнесенное с советской реальностью.

§         Во  втором  случае  возникает  идеальный  тип  тоталитарного     государства.

§         В     третьем    случае    перед    нами    идеальный    тип     партии-государства,  т.е.  вполне  гомогенизированной политической     системы.

§         Наконец,   в   четвертом   случае   возникает   или  мог  бы     возникнуть   идеальный   тип  супертоталитаризма  или  тотального тоталитаризма в терминах М.В.Ильина.

Парадоксальным образом четвертый из перечисленных типов является конечным идеалом для многих философских концепций и учений, по прочим признакам никак между собой не связанных. К их числу относится и коммунистическая доктрина, в своем идеальном воплощении предусматривавшая полную гомогенизацию не только социума (ликвидацию социальных страт и институтов), но и человечества (ликвидацию этнического разнообразия), также к их числу относятся и многочисленные утопии и вариации на тему всеобщего равенства и братства, и многие другие доктрины. То есть, можно констатировать, что по некоей природной закономерности тоталитарный идеал является существенной компонентой философских базисов многих этнических антисистем. При попытке реализовать такими антисистемами свои философские установки в рамках государства  неизбежно и закономерно возникает тоталитарный политический режим, тоталитарное государство как государственная антисистема.

 

 

Происхождение тоталитаризма

 

          Откуда   же   берется   эта  гомогенность?  Роковое  ли  она     проклятие   некоторых   народов,   как  это  берутся  утверждать,     например,    "клеветники    России"[9]?    Или   это   мистически     прорывающееся   то  здесь,  то  там  буйство  "древнего  родимого     хаоса"? Вслед за М.В.Ильиным рискнем предположить, что причины более прозаические.

          Прежде   всего,  далеко  не  бесспорно,  что  тоталитаризация     насаждается   политически   и   в  политической  сфере,  что  это     насаждение   идет  как  бы  сверху  вниз  -  режим,  государство,     политическая   система,   всеобщий   человеческий   мир.   Скорее     наоборот  -  гомогенизацией  чреваты неполитические сферы, прежде     всего  социальные  сообщества, субэтнические структуры, консорции. В принципе, гомогенность в пределе     ведет  к упрощению политических систем - уменьшается разнообразие     типов  системных связей, что в свою очередь является желанным для     антисистемы.  Именно поэтому тоталитарные государственные системы     зачастую  являются порождением антисистем или в свою очередь сами     порождают антисистемы. Существенную роль в создании предпосылок для реализации тоталитарного принципа могут играть процессы модернизации, которые однако совершенно неизбежны в рамках развития любой системы – и политической, и этнической.

 

 

Дисфункции модернизации

 

          В     условиях    форсированной    модернизации (не важно – общества или государства)   возникает     искушение   просто   отбросить  старые,  "отжившие"  политические  (и не только политические – примвтора)     структуры  и  заменить  их  новыми.  В результате новые структуры     несут   как  бы  двойную  нагрузку:  осуществляют  те  функции, к     которым   они   предназначены,   и   те,  которые  осуществлялись     разрушенными   структурами,   но   о  которых  система  "помнит".     Получается своеобразное явление дедифференциации (характерный пример такого процесса – форсированная модернизация, проведенная в России Петром I, когда после учреждения им коллегий из отдаленных местностей еще долго шли бумаги в приказы - прим. автора).

          В   такой   ситуации   возникает   естественное   ослабление     государственной  системы,  идет  процесс ломки традиций (в том числе и этнических), что дает     возможность  антисистемам  в недрах государства попытаться занять     лидирующее   положение   в   происходящих   преобразованиях  и  в     дальнейшем, воспользовавшись завоеванными позициями,   трансформировать   государство   в  государственную     антисистему. Этот феномен хорошо известен по истории различных революционных политических преобразований [10,31].

          Дедифференцированные   и  недифференцированные  политические     структуры  современности  отличаются  немалыми  чертами сходства.     Одна  из  важнейших  -  предрасположенность  к  дисфункциям (нарушениям целевой функциональности), т.е.     разрушительным    или    по    меньшей   мере   контрпродуктивным     проявлениям     функциональных     возможностей    соответствующих     структур.   Среди   дисфункций   модернизации   наиболее   ярко и     разрушительно проявились тоталитарные тенденции.

          Природа    тоталитаризма   как   навязывания   политическому     режиму,     государству    или    всей    политической    системе     принудительной  гомогенности  связана  с однозначной трактовкой и     тем  самым  с  извращением  функциональности такого процесса, как     массовизация.   Форсированное  создание  однородной  национальной     (этническое   государство  национал-социалистов)  или  социальной     (пролетарское    государство    коммунистов)    массы    отрывает     тоталитаризуемое  гражданское  общество  от его корней и истоков,     парадоксальныи  образом  сближает  с наиболее архаичными моделями     общинной,   первобытной   гомогенности ( свойственной вообще-то этносам в мемориальной фазе - прим. автора),  провоцирует  активизацию     протополитических   средств  организации,  прежде  всего  прямого     принудительного насилия.

          Таким  образом  следует  различать  тоталитаризм как систему     навязанной   гомогенности,   внедренной   в   ходе  форсированной     модернизации,  и  тоталитоидность  как  изначальную  гомогенность     протополитических образований эпохи архаики (в терминах М.В.Ильина – примвтора).

          Тоталитаризм   может   быть   охарактеризован   как  явление     современности,      непосредственно     связанное с     отчуждением   в   личностном   плане   и   с   омассовлением  - в     политическом.    Высокая,    в    идеале    предельная    степень     омассовления  общества  и  отчуждения личности представляют собой     его  сущностные  признаки.  Тенденции омассовления, нивелирования     субкультурных,  сословных,  корпоративных,  региональных, местных     и  прочих  различий  вполне  определенно  проявилась  уже  в ходе     создания  наций-государств  и  отвечающих им всеобщих гражданских     обществ,  когда  для  обеспечения целостности этих гигантских для     своего  времени  образований  потребовались  специальные «скрепы-стяжки» в     виде  общенациональных  норм  языка,  культуры,  права  и т.п., а     также   в   виде   новой   общенациональной   общности   -  массы     равноправных      граждан,     образованной     эмансипированными     атомами-индивидами.  Надо  было обладать таким незаурядным умом, каковой был  у   Гоббса,  чтобы  в позднем средневековье  увидеть  в  событиях  английской революции и предшествующих ей     десятилетий   атомизацию  индивидов  и  возникновение  монстральных конструкций тоталитаризма,     важность    этих    предпосылок    для    создания    современной     политической  системы  с  одной  стороны,  их  разрушительность и     угрозу  обернуться  "войной  всех  против всех" - с другой стороны.     Отсюда  родился гоббсовский  императив  постоянных  и бесконечных усилий     по  обузданию  системного хаоса,  неустанного  политического благоустройства     перед  лицом  вечной  угрозы  тоталитаризации  в  описанной им  форме тотальной "войны всех против всех".

          Еще   явственней   тоталитарные   тенденции   обозначились в     годы   Великой   французской   революции   (якобинский  террор) и     постреволюционного    бонапартистского    режима   (массовизация,     создание  мобилизованного  общества  и  т.п.).  Вполне  отчетливо     некоторые   тоталитарные  тенденции  проявились  в  бисмарковской      Германии.  Однако  наиболее  яркое  выражение эти тенденции нашли     в   нынешнем   столетии (имелся ввиду XX век - прим. автора),   когда  массовое  общество  и  массовые     общественные  движения,  массовые  митинги  и  средства  массовой     информации,    серийное    производство   и   стандартизированное     потребление,    всеобщее    образование, тотальная политкорректность   и   массовая   культура     формируют   "одномерного   человека"   и   столь  же  однозначные     стереотипы поведения, способные вытеснить более архаичные стереотипы этнической традиции, которые в таких условиях начинают осложнять жизнь конкретного индивида в гомогенизирующейся среде(здесь берет начало кажущаяся парадоксальной склонность к тоталитарности в демократических постиндустриальных государствах, исповедующих идеологию своей «единой нации» в каждом конкретном государстве или же их союзах   - прим. автора).

          В   отличие  от  тоталитаризма  первобытная  тоталитиодность     связана  прежде  всего  с  протополитическими  образованиями типа     племени,     соседской     общины, консорции     или    квазигосударственных     автократических      (самодержавных)      структур,     формально     воспроизводящих  общинные  отношения  в  державных  масштабах при     безусловном   подчинении   и   деспота-самодержца,  и  последнего     представителя   самодержавного   народа-войска  единому  родовому  этносу, вернее, тому, что этот этнос определяет и выделяет из числа других – этнической традиции.  Яркие   примеры   такого  тоталитоидного  самодержавия  -     евразийское    войско-община    Чингиз-хана    или    героическая     экспансия раннего ислама.

          Общей    основой   и   тоталитиаризма,   и   тоталитоидности     является   не   только  гомогенность,  но  и  крайне  ослабленная     институционализация социума, или же его деинституционализация. Сокращение числа реальных социальных институтов или хотя бы их извращение, нарушение их функциональности также являются желанной целью любой этнической антисистемы.

 

 

Тоталитиаризм и деинституционализация

 

          Институты общества (имелись ввиду политические институты - прим. автора),  как вполне понятно, не  даны  как  нечто вечное и неизменное. На деле     приходится  сталкиваться  с  большей  или  меньшей выраженностью,     проявлением   того   или   иного   института.   Институты   вновь     оказываются  связаны  с процессом, но на этот раз не в масштабной     перспективе  всей  политической  системы,  а в своей собственной.     Каждый   институт,  коль  скоро  он  опосредует,  обозначает  как     свое, "схватывает"   то   или   иное   действие,   роль,   как  бы     втягивается    в    череду    действий.   Обычно   опосредованные     институтами  действия  далеко  не  в  равной,  а  тем  более не в     полной  мере  проявляют  свою  институциональную сущность. Далеко     не   каждое,  например,  действие  отдельного  депутата  в  некоем     парламенте,  а  тем  более  за  его пределами, в достаточной мере     отвечает  комплексу  принципов  и норм парламентаризма. Напротив,     очевидно,  что  абсолютное множество его действий лишь в очень малой степени     институционально  опосредованы.  Уровень  такой  опосредованности     может  нарастать  или уменьшаться. Институт как бы растворяется в     процессе    институционализации   как   нарастающем   закреплении     действий   и  ролей  или  в  процессе  деинституционализации  как     уменьшающемся   закреплении   функций   и   ролей.  Скажем,  некий     президент   начинает  действиями,  вполне  отвечающими  институту     президентства,  но  постепенно  начинает  придавать  им  характер     самовольного   «хозяйничанья   в  своей  лавке»  и  кончает  прямым     самодурством.     Это     уже     явная     деинституционализация     президентства,    своего    рода    абстрактное политическое    самоубийство,     самоимпичмент.

          Разрушение          опосредующих         форм         ведет к     деинституционализации,       преобладанию       непосредственных,     спонтанных   действий,   дополитических   отношений.   Социальное     приятельство, принадлежность к той или иной консорции    оказывается    важнее   формальной   политической     упорядоченности,   неформальное влияние   -   весомее  официальной власти  (именно поэтому ущербность, карикатурность навязанных извне политических институтов зачастую свойственна так называемым «молодым демократиям» - в них функции навязанных, но реально не работающих институтов вынужденно ложатся на внеполитические структуры более низкого порядка, соответственно гораздо более близкие к первобытной тоталитоидности  – примвтора).  В  приведенном     примере      президента,       ставшего       диктаром-самодуром,     институционализированные   политические   действия  все  больше и     больше  вытесняются  непосредственными  и  спонтанными  порывами,     отражающими  стихийную  волю  к  господству (доминированию в терминах этологии)  данного  человека как особи  и   его  "группы  сверстников", "семьи" (простейшей  социальной общности). Вне рассмотрения  (это  уже  другая  проблема)  остается  вопрос,  кому и     почему   в   данном  случае  выгодно  использовать  и  усугублять     деинституционализацию например  президентства  (такой интерес к данному конкретному институту был вызвано особенностями президентского правления в России начала 1990-х, парадоксально, но в то время понятие президентской «семьи» еще не было введено в политический оборот  - прим. автора).   Важно  отметить  только,     что  институционализация  и  деинституционализация  при  всем  их     жизненном     значении     для    непосредственно    вовлеченного     политического   актора  имеют еще  и  общее  системное  значение  для     всего политического целого.

          Широкая   и   углубляющаяся  деинституционализация  вызывает     аномию,  т.е.  такое  состояние большинства политических акторов,     когда   они   последовательно  или  непроизвольно  уклоняются  от     выполнения известных им институционализированных правил и норм.          Аномия    фактически    равнозначна    эрозии   политической     системы,  подрыву  политических  начал  и отношений, возобладанию     дополитических,   чисто   социетальных   императивов   поведения (термин М.В.Ильина  - прим. автора).     Политическое  сообщество  все больше деградирует в некую аморфную     общность,    в    лучшем   случае   гигантский   аналог   "группы     сверстников"  или  "малой  группы",  а  в худшем – подобие тюремной "зоны"     или даже гоббсовской "войны всех против всех"  (то есть стремится к этологическом идеалу антисистемы - прим. автора).

          С     другой     стороны     дополитические    по    природе     непосредственные  узкосоциальные  действия  и  отношения являются     необходимой   предпосылкой  образования  собственно  политических     действий  и  отношений,  а  значит и институтов. Ключевое значение     в  этом  случае  приобретает  социализация (здесь этот термин употребляется в общепринятом, а не «большевистском» смысле  - прим. автора), включение индивидов в     круг   "своих"  (социальное  сообщество, социум).  Социализация,  однако,     происходит     уже     в    самых    простых    общностях.    Она     распространяется,   конечно,   и   на   более  сложные  общности,     например,  на  политические  сообщества.  В  этом  случае  природа     социализации  существенно  изменяется.  Речь  идет  уже не просто     об  интеграции  в  некую  общность,  но  и  об определении индивидом своего     места  в  ней, в ее структуре и иерархии,  об отношении не только к целому, но и к отдельным     институтам.   В  этом  случае  следует  говорить  о  политической     социализации    как    о    совершенно   своеобразном   феномене,     существенно отличном от простой (этологической) социализации.

          Предложенные     доводы    не    означают,    что    нижним,     дополитическим  слоем  можно  было  бы  пренебречь.  Это  было бы     наивной  и  непростительной  ошибкой.  Дополитическая  «первобытная стихия», руководствующаяся в своих действиях этнической традицией,  не     только  не  отбрасывается,  но полностью сохраняется, проникая во     все   поры   политической   системы.   Она,   конечно,  несколько     трансформируется,  рационализуется  и  "цивилизуется"  при  этом.     Более  того  -  «стихия» социума  существенно  воздействует  на     целостность  политической  системы.  Конкретные примеры приведены в     описании   Карлом   Шмиттом  значения  оппозиции   свой/чужой   в     политике,     хотя    эта    оппозиция    обладает    несомненной     дополитической природой. Интересны для понимания данного вопроса описания этологических особенностей высших хищников, изложенные например в исследованиях К.Лоренца.

«Неврозы в политике».

Бегство от свободы.

          Боязнь  аномии  с  одной  стороны и давление слишком высоких     требований   к   политической   личности   с   другой   порождают     различные своего рода «неврозы»  в  политике,  наиболее типичным среди которых     является  «бегство  от  свободы» в терминах Эриха Фромма.  Фашизм и другие формы     тоталитаризма   дают   немало   примеров   подобного «бегства  от  свободы».  Процесс  излечения  от  подобных  «политических неврозов»     связан  с  развитием  личностного  начала  в  политике.  С другой     стороны,   развитие    современной    личности    невозможно   без     использования    потенциала    политического   участия.   Никакая     экономическая   изощренность  или  культурная  утонченность  не в     состоянии    компенсировать   недостаток   способности     свободно    оперировать    политическими    нормами   и   ролями,     эффективно   использовать   политические  права  и  свободы.  Эти     способности  являются  непременной  принадлежностью  современного     человека.

 

 

Партия-государство

 

          И   в   силу   унаследованной   традиции,  и  в  силу  своих      сущностных  свойств  государство  и т.н. «гражданское общество» с самого     начала  современной эпохи (так называемой «эпохи модерна»)  резко  обозначили противоположность своих     устремлений,    между   ними   проявлялось   открытое   и   явное  фундаментальное   противоречие.   Уже   больше  двух  столетий  политическая  мысль бьется    над    проблемой    разрешения    этого   противоречия.     Предлагались   окончательные   и   бескомпромиссные   способы  ее     решения:   огосударствление  общества  (этатизм,  государственный     социализм)  или,  напротив,  обобществление  государства (крайний     эгалитаризм,  анархизм,  марксистское  "отмирание  государства").     При    полной    противоположности   своих   идейных   традиций и     нравственных  устремлений  обе  эти  тенденции сходились в отказе     от  признания  рациональности  разъединения-единства(термин М.В.Ильина  - прим. автора)  государства     и  «гражданского  общества».  В  конечном  счете обе крайности, обе     тенденции    сошлись    в    утверждении    всевозможных   версий     тоталитаризма (то есть различные казалось бы исходные посылки дали один и тот же результат, что может свидетельствовать о том, что решение проблемы вероятно лежит в иной плоскости - прим. автора).

           Гораздо   более  логичным  и  перспективным  представляется     признание  естественности  и  рациональности этого единства противоположностей.  С  этой  точки  зрения     проблема  заключается  не  в  том,  чтобы  разрешить противоречие     путем   уничтожения   одной   из   его   сторон   (типичный   для     примитивной,  силовой  политики  образ  мышления), а в том, чтобы     урегулировать    это    противоречие,    использовать    его   как     политический     инструмент.     Для     этого     предлагались и     использовались     различные пути,     введение    посредничающих     институтов,          в          частности,          промежуточных     государственно-общественных    систем    (возрожденные   на новой     основе      корпорации,      профсоюзы,      местные      общины,     партийные системы и т.п.), являющихся помимо прочего носителем и хранителем некоторой части этнической традиции.

           Возможен,   конечно,   и   третий   подход:   форсированное     превращение  гегемонии  в  абсолютное  господство.  Это делается,     например,   путем   отождествления  интересов  рабочего  класса с     национальными   интересами,   или  путем  конструирования  некого     фантомного     национального     интереса     и     его    партии     (нацонал-социализм   и  прочие  версии  фашизма).  Так  возникает     однопартийная     система    как    чистая     и    безусловная       гегемония-господство  (в принципе это не требует именно однопартийности как таковой – вполне могут существовать две конкурирующие партии или два их блока, главное, чтобы они не имели существенных различий и не допускали появления на политической арене сопоставимых с ними по возможностям политических структур, радикально от них отличающихся  - прим. автора).

          Отечественный    тоталитаризм   дал,   вероятно,   одно   из     наиболее  отчетливых  и  ярких  проявлений последовательной смены     различных  типов  тоталитарности.  В  немалой степени это связано     с  тем,  что  модернизация  была  в высшей степени форсированной,     однобокой   и   поверхностной,   а  также  тем,  что  сохранились     значительные    рудиментарные остатки    тоталитоидности    не    только   внизу     (крестьянская  община),  но  и  наверху (неразделенность власти),     а также во всей политической системе (самодержавный принцип).

 

 

Преодоление тоталитарных дисфункций модернизации

 

          Преодоление   тоталитарных  дисфункций  модернизации  прежде     всего   предполагает  восстановление  и  максимальное  обогащение     потенциала    разнообразия    политических    действий,    ролей,     институтов  и  в  целом  символических  форм  опосредования. Этот     процесс   и  называется  демократизацией  (его можно было так называть до тех пор, пока данный термин не был существенно дискредитирован российской политической практикой - прим. автора).  Название,  вероятно,  не     самое   удачное,  так как  оно  невольно  акцентирует  внимание  на     комплексе  политических  явлений,  связанных с прямым, минимально     опосредованным   участием   всей   совокупности  граждан  (массы,     образованной  в  пределе  по  образцу дополитической социетальной     общности,   рода)   в  принятии  политических  по  своей  природе     решений.  А  это  как  раз  то, на чем паразитирует тоталитаризм.     Демократизация  же  и  суверенная  демократия по своей сути есть     соединение  всех  возможных  и  так  или  иначе  испытанных  форм     политического  опосредования  действий  и  форм  организации. Эту     идею  несколько  парадоксально  изложил  Уинстон Черчилль,  выступая в     британском   парламенте   11  ноября  1947  года.  "Демократия, -     сказал  он,  -  самая плохая форма правления, если не считать все     остальные,  которые  время  от  времени  подвергались  проверке".     Демократия      опасна     своей     всеядностью     (плюрализмом,     толерантностью).   Это   влечет  множество  неизбежных  издержек,     например,    многократное    дублирование   функций,   затрату ресурсов на проработку     множества   альтернатив   и   т.п.   В   результате   система  по     определению  не  может  быть  достаточно  эффективной  для  того,     скажем,    чтобы   "догнать   и   перегнать", построив практически на основе аграрной сословной иерархии мощную индустриальную державу,   или   "осуществить     радикальную   реформу",  за  пару  лет  втиснув  страну  в  рамки     капитализма  образца  К.Маркса.  Для  эффективного  решения таких     задач   как   раз   и  годится  тоталитиаризм.  Он  или  подобные     "однозначные"     системы,     претендующие    на    максимальную     эффективность,   как  раз  и  подвергаются,  по  мысли  Черчилля,     проверке.  Она  обычно  подтверждает  эффективность "однозначной"     системы,  но  тут же  показывает разрушительность,  а то и просто     бессмысленность  поставленных   целей   -   перегоняя,  убежали в     какой-то   тупик,   завоевывая  новое  "жизненное  пространство",     едва  не  лишились  того,  что  было,  устремляясь  к "свободному     рынку",  рискуем  получить  тотальную  дезорганизацию  (сейчас в будущем времени об этом можно уже не говорить, явление состоялось - прим. автора). С точки     зрения  Черчилля  лучше  не искушать судьбу погоней за небывалыми     и   сверхэффективными   формами  правления,  а  удовольствоваться     "худшим"  -  смешением  того,  что  работает  и  позволяет  пусть     медленно, но верно решать практические задачи. Однако это вовсе не означает, что тоталитарные принципы и методы не могут быть применены локально во времени и пространстве, для решения критически важных задач в целях выживания этноса и государства  (из этого следует еще один немаловажный практический вывод – за требованиями отказаться от любых тоталитарных методов, «навсегда порвать с проклятым прошлым», может стоять по сути требование об однозначном отказе от любых перспектив форсированной модернизации в той или иной сфере в то время, когда такая модернизация окажется жизненно необходимой в целях продолжения существования - прим. автора).

 

 

Проблема определения демократии

 

          Что       такое      демократия?      Большинство      наших     соотечественников   и   современников  (имеется ввиду первая половина 1990-х годов - прим. автора)   над   этим,  пожалуй,  не     задумываются,  считая,  что  "и так все ясно"  (и после всех произошедших событий они, наверное, по-своему правы  - прим. автора). Однако многие не в     состоянии,  как  показывают  результаты  многочисленных  опросов,     дать  достаточно  ясный  и  осмысленный  ответ  на  этот  вопрос.     Суждения   высказываются зачастую наивные,  причудливые  и  удивительные.     Так,   в   газете  "Аргументы  и  факты"  (№8,  1988)  приводятся     следующие   ответы:  "говорить  то,  что  думаешь"(31%),  свобода     выбора  (13,2%),  равенство  людей  независимо  от постов (8,7%),     справедливые   отношения   между   людьми  (7%),  "когда  наверху     слушают,  что  говорят  внизу"(6,1%),  власть  народа (5%) и т.п.     Сходные  данные  привели  "Московские новости" (№4, 1992): "когда     люди  объединяются  и  помогают  друг другу", "возможность делать     то, что тебе нравится" и т.п.

          Дело  ненамного  облегчается,  когда  обращаешься к книгам и     политологическим   авторитетам.   Наличие   множества  толкований     демократии  признает  и  пытается  свести  к  четырем "значениям"     В.П.Пугачев   [4].   Шесть   определений   демократии  дает  Юзеф     Бохеньский    [6].    Это    достаточно    обобщенные   понимания     демократии.   Фактически   же   трактовок   демократии   не  один     десяток  (что собственно может свидетельствовать о том, что в реальности практический каждый, называющий себя «демократом», может выбрать подходящую персонально для себя трактовку - прим. автора).   Существенные   различия   обнаруживаются  даже  в  том     случае,   когда  демократия  рассматривается  непредвзято  и  под     одним   каким-то   определенным   углом   зрения,  например,  как     система  "правления  народа".  Предпринятое  Дэвидом  Хелдом  [3]     обобщение  подобных  аналитических  трактовок  "правления народа"     дало  девять  базовых  моделей,  некоторые  из  которых  образуют     качественно различные версии.

          Все  эти  факты  и  обстоятельства  мало кого могут утешить.     В  конечном  счете  большинство  людей вовсе не интересует, кто и     как   трактует  понятие  демократии.  Люди,  как  правило,  хотят     знать,  что  же  представляет из себя демократия "на самом деле".     Как   ответить  на  этот  вопрос?  Как  рассмотреть  одновременно     разные  модели  "правления народа" и соответствующие политические     режимы,  различные  типы  политических  систем и культур, способы     мировосприятия   и   организации   политической  жизни?  Решение,     пожалуй,  может  быть  следующим:  хотя  бы  в самых общих чертах     посмотреть,  что  же  было  демократией для народов разных времен     и стран.

 

 

История развития демократии

 

          Чтобы   выяснить,   чем   же  является  демократия  сейчас  (имелась ввиду первая половина 1990-х годов - прим. автора),      приходится  начинать рассмотрение вопроса  со  времен,  когда  еще  не  существовало ни      малейшего  понятия  не  только  о  демократии,  но  и о политике,     хотя  зачатки  и  того,  и  другого проявились уже вполне четко и     явственно.    На    древнейшем    этапе   развития   человечества     прообразом   власти   народа   стала   власть  рода  или  родовая     (непосредственная,  военная)  демократия. То есть по сути родовая община уже несла в себе зачатки и тоталитаризма (архаичная тоталитоидность) и демократии (первобытная родовая демократия).  Политические системы и     процессы  эпохи  архаики  тяготеют  к закрытости, предзаданности,     для  них  типична  политическая  культура образца (традиции) [7].     Идеал  этих  политических  систем  -  автократия (самодержавие) с     господством  единого  и  гомогенного  (тоталитоидного) этоса. Они     вырастают  прямо  из  родовой  демократии  и достаточно органично     трансформируются  в  деспотию.  Автократия  по  существу  и  есть     неразделенность     непосредственной     родовой    демократии и     деспотии.

          Соединение  родов  на  основе  принципа синойкизма (сожития)     и  перерастание  деспотий,  а  также  союзов  полисов  в империи     знаменует   переход   к   следующей  политической  эпохе,  которую     обычно  именуют  промежуточной (имеется в виду ее положение между     архаикой  и  современностью).  Здесь  уже  в  условиях эллинского     полиса  возникает  само  понятие  демократии  (здесь имелась ввиду классическая античная рабовладельческая демократия - прим. автора).  Это  не  означает,     конечно,  что  вне  античного  полиса никакой демократии не было.     Родовая  демократия  предыдущей  эпохи трансформировалась в связи     с   общим   характером   политической  организации  новой  эпохи.     Свойственные     ей     политические     системы    и    процессы     характеризуются    открытостью.   Они   тяготеют   к   выдвижению     универсальных  целей,  нередко  эсхатологических,  толкающих   к     экспансии,   к   расширению   своей   гегемонии.   Правление  рода     распространяется   на   чужую,   "варварскую" (инородческую)  среду  и  начинает     принимать  черты  политического  режима,  подкрепленного законом,     равно    обязательного    для   всех   свободных   граждан вне зависимости от этнической принадлежности (вернее, для всех, имеющих гражданские права, пользующихся полной правоспособностью - прим. автора).   От     непосредственной  демократии  осуществляется  переход к различным     формам опосредованного правления, которые сейчас тоже принято считать демократиями.

          На    протяжении    всей    переходной    эпохи   происходит     дифференциация,  усложнение  политических систем. От перезревших,     разбухших   деспотий   осуществляется  переход  к  протоимпериям,     держащимся   силой   вооруженной  руки.  Начинает  вырисовываться     пространство   горизонтальной   империи,  вчинения  политического     режима   из   властного   центра.   Это  пространство  постепенно     заполняется   коммуникационными   цепочками,   а   затем  и  сетями.     Возникает  бюрократия,  регулярный  и упорядоченный сбор налогов,     архивы,    письменная   кодификация   законов   и   установлений,     судопроизводство и т.п.

          Ключевым   моментом   дифференциации   различных   подсистем     становится  разделение  сакрального  и мирского порядков. На этой     основе   институционализируется   религия,  возникают  храмовые и     жреческие    организации,    наконец,   мощные   централизованные     религиозные   культы   империй.  Первоначально  имперские  культы     эклектичны,  затем  они  консолидируются.  Империя укрепляется за     счет   дополнения   своей   горизонтальной   составляющей   еще и     вертикальной    опорой,   причем   вертикаль   власти   неизменно     усиливается.   Наконец,   возникают   вертикально-горизонтальные     империи    или    теократии.    Однако  в большинстве случаев это   происходит   уже в     постантичный   период,  после  того,  как  политическая  культура     промежуточной   эпохи   была   существенно   обогащена   в  своего рода культурных    «питомниках» - в эллинском полисе и в ветхозаветном Израиле. Но среда именно этих «питомников», вернее их пересечения, стала питательной и для крупнейших антисистем своего времени и последующих эпох.

          Античная   Эллада   дала   Европе,   а   тем  самым  и  миру     формализацию  гражданских  (полисных)  отношений  и субъекта этих     отношений   -   гражданина   (политеса), обладающего правоспособностью в рамках полиса  (что совершенно не предполагало равной его правоспособности вне полисной среды, даже в соседнем аналогичном полисе - прим. автора).  Обретение  индивидуумом     самостоятельных  политических  ролей  происходит так или иначе, в     более  или  менее  отчетливых  формах  фактически  повсеместно на     протяжении этой промежуточной  эпохи. Очевидным и закономерным этапом     имперского    развития,    экспансии    становится    эмансипация     политической  личности  -  хотя  бы  через  образование  вольного     пограничья,   разбойничью   или   пиратскую  вольницу.  Не  столь     резко,   но  зато  более  основательно  становление  политической     личности   проявляется   в   рамках  полиса.  Отчасти  это  можно     отметить  уже  на  Древнем  Востоке  от Шумера до Финикии  также по всей видимости в культурах, подобных недавно открытой аркаимской   - прим. автора). Однако     именно  в  античной Греции  получили  вполне последовательное и достаточно     рациональное   выражение   взаимообратимые  права  и  обязанности     гражданина,   сформировалось  и  облеклось  в  юридическую  форму     понятие  гражданства,  углубленное  и классически разработанное в     римском праве. В поздний имперский период римское гражданство стало главенствующей, доминирующей нормой, приоритетной перед всеми локальными этническими традициями, и стягивало империю в единое целое гораздо эффективнее и дешевле, нежели прямое насилие  (то есть тоталитарные методы - прим. автора), обеспечиваемое военной силой.

          Развитая     политическая    жизнь    позволила    эллинским     мыслителям    отчетливо    определить    ряд    идеальных   типов     политического  устройства.  Отталкивались  они  при этом от факта     изменчивости   и   устойчивости  политической  организации  полиса.     Платон   в   "Политии"  намечает  ступени  деградации  идеального     полиса  -  тимократия  (власть  чести  или  цензовая демократия),     олигархия,   демократия (отметим, для Платона это предпоследний этап, непосредственно предшествующий тирании - прим. автора),   тирания.  Затем  в  "Политике"  Платон     вводит   две   триады   -   благополучных  или,  как  бы  сказали     современные    политологи,   функциональных   способов   правления     (монархия,       аристократия,       демократия       законная) и     неблагополучных    или   дисфункциональных   способов   правления     (тирания,   олигархия,   демократия   беззаконная).   Эту   схему     существенно  уточняет  и  развивает  Аристотель,  который  вводит     дополнительные  характеристики  некоторых  разновидностей базовых     форм    правления,   в   частности,   демократии,   а   главное -     формулирует  идею  политеи  как особой смешенной формы правления.     Полития  при  этом  самым  очевидным  образом оказывается связана     с  демократией, по Аристотелю демократия – не более чем своего рода «деформация» идеальной политеи, ее дисфункциональный вариант.  В  какой то степени это можно объяснить тем, что     само   понятие   народ,   демос   было   для   Аристотеля  и  его     соотечественников   многозначным.   Этим   словом   обозначалось и     народонаселение   в  целом,  и  простонародье,  и,  что  особенно     важно,   базовая   политическая  единица  полиса,  функциональный     эквивалент  и  фактическая  замена прежнего архаичного рода. Соответственно     возникают    "разные"    демократии   -   власть   всех,   власть     простонародного   большинства,  власть  формально  организованных     граждан (соответственно первобытная демократия, прямая и гражданская демократия  - прим. автора).  При  этом  Аристотель  различает два типа политического     равенства:  количественное или  распределительное и "равенство по     чести".   Принципиальное   значение   в   этой   связи   получила     разработка      гражданской      равноправности     (изополитии),     реализуемой    через   равенство   перед   законом   (изономия) и     равенство в праве на законодательную инициативу (изогория). Интересно, что институционализация гражданского эгалитизма одновременно с повышением эффективности политической системы способствовала некоему упрощению, уравнивая ее элементы хотя бы формально, и тем самым создавала предпосылки для тоталитаризации общества в полном соответствии с диалектическим принципом единства и борьбы противоположностей.

          Любая   идеальная   модель,   в   том   числе   и  различные     демократические  модели,  сами  по  себе,  как считал Аристотель,     очень     опасны     своей     односторонностью,    возможностью и     вероятностью  сбоев.  Отсюда  его   предпочтение  смешанных  форм     правления   или   политеи.   На  практике  такое  сбалансирование     обеспечивалось   уравновешиванием  воли  большинства  в  народном     собрании,   верховенства  закона  через  самостоятельную (в идеале - независимую)  систему     судопроизводства  и,  наконец,  особый  институт  графэ параномон     (обжалования     законности, апелляции к «здравому смыслу»).     Дополнительным     сдерживающим     инструментом был также институт остракизма.

          Происходившее   на   протяжении   всей  промежуточной  эпохи     укрупнение   политических  образований  было  немыслимо  без  все     более   активного   использования   договорных   отношений  (формирование норм и обычаев международного права - прим. автора).  Этот     феномен   также   наблюдается  повсюду.  Однако  наиболее  четкое     выражение,   к   тому   же  в  контексте  ключевой  дифференциации     сакрального  и  мирского  порядков,  договорной  принцип получил в     виде  Завета  (своего рода общественного договора, ковенанта)  между  избранным  народом  и  Богом. В     качестве    универсального    принципа    он    был   воспринят и     распространен   христианскими   и   мусульманскими   теократиями,     которые  во  многих  отношениях  использовали  опыт ветхозаветной     прототеократии.

          Западноевропейский  христианский  мир  осуществил  еще  одну     важную  новацию  -  создал  политический  порядок,  который можно     было   бы   охарактеризовать   как   вертикальную  империю.  Даже   выдающаяся     попытка     Карла    Великого    объединить    весь     западно-христианский  мир  была  далека  от завершения. Еще менее     убедительны были  усилия  властителей  Священной  Римской  империи. В     горизонтальном   разрезе  западный  христианский  мир  в  течении     столетий     представлял    собой    пространство    политической     раздробленности.  Однако  вертикальная  составляющая империи была     в  полной  мере  сохранена  и  даже  укреплена.  И  дело здесь не     только и  не столько  в  роли  католичества  и папского престола,     сколько   в   том,   что  на  протяжении  веков  как  безусловная     политическая       реальность   (в действительности вполне «виртуальная» - прим. автора)    воспринимался      "империум",     унаследованная    от   Рима   общая   и   высшая   всеевропейская     (всехристанская  или  католическая)  власть,  "мистическое тело"     по  определению  средневековых  юристов,  которое  в  то же время     было  отправным  моментом,  источником построения политического и     правового  порядка  в  каждом  отдельном  королевстве,  княжестве     или  городской  коммуне.  Соответствующий  монарх  или  республика     как  бы  брали  на  себя  временное  осуществление  "империума" в     своих пределах  (в пределах своего суверенитета - прим. автора).

          Существование  вертикальной  империи  позволило  осуществить     длительную   проработку   и   вызревание   гражданской   культуры     (частного  права)  и  норм  "общественного  договора"  (правового     процесса)  в  рамках  корпоративных  и территориальных автономий.     Этот   длительный  и  порой  весьма  болезненный  [14] процесс как     раз   и   позволил   Западной  Европе  в  политическом  отношении     подготовиться к переходу в эпоху современности (так называемого «модерна»).

 

 

Современная демократия

(Демократия эпохи «модерна»)

 

          Переход   к   современной   эпохе   в   политике  связан  со     становлением    суверенитета    -    окончательным    разделением     "империума"   на   ряд  суверенитетов.  Абсолютистские  королевства     стали   важным   двигателем   этого   процесса.   Распад  единого     сакрального   порядка   в   результате   Реформации,  утверждение     принципа   "чья  земля,  того  и  вера"  позволили  ряду  монархов     претендовать  на  соединение  в  своих  руках и горизонтальной, и     вертикальной    составляющей    политической    организации,   на     абсолютную    власть   в   своих   территориальных   политических     системах,   которые   одновременно   являли   собой  и  последние     империи, и первые нации-государства. В России этот процесс начался с принятием Иваном Грозным титула царя и завершился реформой церковного устроения и ликвидацией патриаршества при Петре Великом.

          Современная       эпоха       характеризуется      созданием     принципиально   нового  типа  политических  систем  -  суверенных     территориальных    государств    или    т.н.    наций-государств.     Возникает   единая   национальная   территория.   Самоопределение     осуществляется  прежде  всего  за  счет установления границ. В то     же    время    перегородки    между    внутренними   территориями     (графствами,  марками  и  т.п.),  между сословиями и корпорациями     становятся  значительно более прозрачными   и   проницаемыми.   Возникает   единое     гражданское  общество,  а  вместе  с  ним  масса граждан. Прежние     сословные   и   корпоративные  привилегии  и  свободы  становятся     "естественными"  правами  человека  и гражданскими, политическими     свободами.   появляются   новые   скрепы   политических   систем:     территориальные   границы  и  однородный, гомогенный  правовой  режим  внутри     них, масса соотечественников и национальное гражданство. По сути это продолжение процесса гомогенизации, тотализации «гражданского общества», начавшегося еще во времена поздней античности.

          Нации-государства   как   бы   замыкаются  в  себе,  но  это     псевдо-замкнутость,    принципиально   отличная   от   замкнутости     архаичных  систем.  Там  в  расчет  принимался только внутренний     порядок,  покоящийся  на  родовом этносе, его этнической традиции. Внешний мир был чужд по     определению:  и  враги  и  друзья были равно "гостями", чужаками, автоматически пораженными в правах в рамках чужого этноса, если не предусмотрено иное  (известные «законы гостеприимства» были именно механизмом, позволяющим регулировать эту ситуацию - прим. автора).     Здесь  четкая,  юридически значимая граница позволяет рационально     организовывать  взаимоотношения  политической  системы  и  среды,     отчетливо  различить  не  только  своих и чужих, но и своих среди     чужих,  чужих  среди  своих, т.е. врагов, соперников, попутчиков,     союзников,  друзей,  что  создает  основу  для формирования целой     гаммы  разнообразных  и рационально (в большинстве) организованных  отношений с     внешним  миром.  Так  возникает  самостоятельная  область внешней     политики,   как бы противостоящая   внутренней,   но   в   то  же  время     разделяющая с ней общие системные характеристики, политическое пространство этнической системы.

          Благодаря      отчетливому      оформлению     суверенитета,     сепарации  внешней  и  внутренней политики начинает складываться     система  международных  отношений.  Возникает  так называемая  «Вестфальская система»,   а   за   ней  и  последующие  поколения  международных     политических    систем.    Важно    отметить,   что   образование     международных    политических    систем   закономерно   связано с     появлением     территориальных    наций-государств,    обладающих     суверенитетом. Институт международных политических систем принимает на себя нагрузку, которую в рамках западноевропейской цивилизации нес «империум».

          Процесс     консолидации     политических    систем    эпохи     современности  в западных политологических исследованиях  принято    называть    политической     модернизацией (не следует отождествлять это понятие с модернизацией политической системы как таковой, из-за этой двусмысленности часто возникает путаница - примвтора).   Этот   процесс  проявляется  по-разному.  Трудно     назвать  страну,  где  бы  этот процесс шел совершенно равномерно     и  без  сбоев.  По мнению М.В.Ильина  наиболее  гладким  этот  процесс  был в     Англии, если не считать эксцессов революции и «огораживания».  Можно  сказать,  что этот процесс в целом существенно не     прерывался и  в  примыкающих  к  ней областях Западной и Северной     Европы.  Однако  опоясывающее  эту  зону  полукольцо  европейских     владений   Габсбургов   и   в   значительной   мере   совпадающих     территорий    так называемого   "второго   издания   крепостичества"   стало     регионом,   где   процесс   не  только  пошел  вспять,  но  стала     воспроизводиться  прежняя  европейская  раздробленность  без  уже несуществующей и невозможной вертикали.

          Вовлечение   в   процесс  модернизации  все  новых  и  новых     геополитических   пространств,   столкновение  модернизаторских и     контрмодернизаторских      тенденций,      различная      степень     исчерпанности   (проработанности)   наследия  промежуточной  эпохи (политической традиции)   различными  политическими  системами  -  все  это привело к тому,     что  темпы  и  глубина модернизации оказались весьма различными в   разных  частях  мира  и  даже в отдельных частях Европы. Постепенной политической модернизации     британского   типа   оказались  противопоставлены  ее  более  или     менее    форсированные    версии,   отличающиеся   индивидуальным     своеобразием и закономерно страдающие от тех или иных модернизационных дисфункций, что дало в свою очередь благодатную почву для реализации тоталитарных тенденций с одной стороны, а с другой – создавало предпосылки для реанимации инкапсулированных антисистем средневековья.

 

 

Проблема модернизации - утрата традиции

Представительное правление

 

          Как уже говорилось выше, в     условиях    форсированной    модернизации    возникает      искушение   просто   отбросить  старые,  "отжившие"  политические     структуры  и  заменить  их  новыми.  В результате новые структуры     несут   как  бы  двойную  нагрузку:  осуществляют  те  функции, к     которым   они   предназначены,   и   те,  которые  осуществлялись     разрушенными   структурами,   но   о  которых  система  "помнит" в силу присущей всем системам инерции.     Получается своеобразное явление дедифференциации.

          Дедифференцированные   и  недифференцированные  политические     структуры  современности  отличаются  немалыми  чертами сходства.     Одна  из  важнейших  -  предрасположенность  к  дисфункциям, т.е.     разрушительным    или    по    меньшей   мере   контрпродуктивным     проявлениям     функциональных     возможностей    соответствующих     структур.   Среди   дисфункций   модернизации   наиболее   ярко и     разрушительно проявились тоталитарные тенденции.          Преодоление   тоталитарных  дисфункций  модернизации  прежде     всего   предполагает  восстановление  и  максимальное  обогащение     потенциала    разнообразия    политических    действий,    ролей,     институтов  и  в  целом  символических  форм  опосредования. Этот     процесс с точки зрения М.В.Ильина и  может считаться  демократизацией (то есть в этой трактовке, ощутимо отличающейся от политической практики российских «демократов», демократизацией предлагается считать процесс усложнения политической системы, придания ей максимально допустимого, с позиций сохранения функциональности, разнообразия - примвтора).  Название,  вероятно,  не     самое   удачное,   т.к.  оно  невольно  акцентирует  внимание  на     комплексе  политических  явлений,  связанных с прямым, минимально     опосредованным   участием   всей   совокупности  граждан  (массы,     образованной  в  пределе  по  образцу дополитической социетальной     общности,   рода)   в  принятии  политических  по  своей  природе     решений. А это как раз то, на чем паразитирует тоталитаризм. Утрата этнической традиции, в том числе ее политической составляющей, вне зависимости от декларируемых целей модернизации политической системы, может привести не только к тоталитаризации государства, но и к формированию государственной антисистемы.

          На    протяжении    всего   многовекового   развития     опробывались   различные  модели  и  элементы  демократии.  Даже в     течение  длительного  времени,  когда  Европа за редким исключением  (торговые республики - прим. автора),  казалось,  забыла     даже   слово   «демократия»,   в   рамках  средневековых  монархий     прорабатывались    важные    стороны    демократии:   равенство в     политических  сообществах  князей,  купцов, ремесленников  или  клириков,     развитие  договорных  отношений,  представительства  и т.п. Когда     же   о   демократии   вспомнили     1260 г.  это  слово  впервые     употребляется  в  переводе  аристотелевской "Политии", а в 1266 г.     его   употребляет   уже   в   собственном   сочинении    режиме     правления"  Фома  Аквинский),  то  постепенно  это  понятие стало     насыщаться   все   более   богатым   и   ярким  содержанием.  Это     произошло,   однако,   не   сразу.   Довольно   долго  демократия     трактовалась  как  преимущественно  прямое  правление  граждан. В     наиболее  яркой  и  последовательной  форме  эта  концепция  была     развита  Руссо,  связавшего  демократию с народным суверенитетом.     Эта   идеальная   модель   критиковалась   за   ее   практическую     нереализуемость   в   крупных   политических   образованиях,  где     повседневное   и   непосредственное  участие  в  управлении  всех     невозможно чисто технически.   Эта  критика  вкупе  с  обоснованием  необходимости     республиканизма   (смешанного   правления   типа  аристотелевской     политеи)  и  представительства  наиболее последовательно обосновывалась американскими     федералистами.   Любопытно,   что   само   понятие   демократия в     Америке   трактовалось   при   этом   как   негативное.  Вот  что известный    американский    лексикограф   Ной   Уэбстер   писал     выдающемуся  британскому  философу  Джозефу Пристли:"By democracy     is  intended  a  government  where  the  legislative  powers  are     exercised  directly  by  all  the citizens, as formerly in Athens     and  Rome.  In  our country this power is not in the hands of the     people  but  of  their  representatives. The powers of the people     are  principally  restricted  to the direct exercise of the right     of  suffrage.  Hence  a  material distinction between our form of     government   and  those  of  ancient  democracies.  Our  form  of     government  has  acquired  the  appellation of a Republic, by way     of  distinction,  or  rather  of a representative Republic. Hence     the  word  Democrat  has  been  used  as synonymous with the word     Jacobin  in  France;  and by an additional idea, which arose from      the   attempt  to  control  our  government  by  private  popular     associations,   the  word  has  come  to  signify  a  person  who     attemps  an  undue  opposition to or influence over government by     means  of  private  clubs, secret intrigues, or by public popular     meetings   which   are   extraneous   to   our  constitution.  By     Republicans  we  understand  the  friends  of  our Representative     Governments,  who  believe  that  no influence whatever should be     exercised  in  a  state  which  is not directly authorized by the     Constitution and laws" [40].

          (Демократией   считается  государство,  где  законодательные     полномочия   осуществляются   непосредственно  всеми  гражданами,     как  прежде  в  Афинах  и  Риме.  В  нашей стране эта власть не в     руках    людей,    но    их    представителей.    Власть   народа     преимущественно   ограничивается   только  прямым  осуществлением     избирательного  права.  Таково  материальное различие между нашей     формой  государства  и  тех  древних  демократических государств.     Наша    форма    государства    приобрела   вид   "апелляционной"     республики,   или  "относительно"  представительской  республики.     Также  во  Франции  слово  "демократ"  использовалось как синоним     слова  "якобинец";  и  дополнительной  идеей,  которая  явилась     результатом   попытки   управлять   нашим  государством  частными     популярными   ассоциациями   (здесь   -   партиями),  при  помощи     назначения   лиц,   которые   образуют  оппозицию  или  оказывают     давление   на  государство  при  помощи  частных  клубов,  тайных     интриг,   или   митингов,   которые   чужды   нашей  конституции.     Республиканцами   мы  считаем  друзей  нашего  представительского     государства,  которые  полагают,  что  никакое  другое влияние не     должно  быть  осуществлено  в стране, если оно непосредственно не     определено Конституцией и законами) (перевод мой, возможно какие-то нюансы упущены или переведены не вполне корректно - примвтора).

          В    конечном    счете,   была    сформулирована   концепция     представительного   правления,  выдающуюся  роль  в  этом  сыграл     Джон  Стюарт  Милль.  Демократия стала важнейшим компонентом этой     системы.   Это   была   демократия   обладателей  собственности и     голоса,  подающих  голос  и  передающих  свои права на управление.     Отсюда  рациональность  цензов, "вес голоса" и т.п. Эту систему в     отличие   от   классической,  так сказать «руссоистской»,  демократии  известный   американский политолог Р.Даль назвал полиархией. Однако все сказанное  не значит,  что данная система не страдает например от проблем упомянутой выше деинституционализации, точно также в ней зачастую официальные политические институты в реальности зачастую имеют меньшую власть, нежели неформальные сообщества, клубы и т.д. (эта ситуация достаточно наглядно отражена в литературе и даже фильмах - примвтора).

 

 

Мутации демократии

 

          С   развитием  системы  сдержек  и  противовесов,  партийных     систем   полиархия   трансформируется,  укрепляется,  оказывается     способной   интегрировать   методы  организации,  использующие     иные  идеальные  типы  - аристократию (парламентаризм) и монархию     (президентство).

          Уже  в  наше  время  с  развитием и усложнением политических     систем  возникает  необходимость  их гибкой перестройки(в нормальном, а не «горбачевском», понимании этого слова - прим.автора) и реакции     на   непростые   вызовы   времени.  Возникает  демократия  участия,     предполагающая  постоянную  дискуссию и инновацию(что, в свою очередь, может послужить причиной проявления постоянных дисфункций модернизации - прим.автора). С точки зрения М.В.Ильина это «демократия     осознанного  многоголосого  дискурса,  открытия  новых  смыслов и     процедур политического регулирования». В какой-то мере это возврат к идеалам архаической прямой демократии, реализуемый в том числе и при помощи достижений технического прогресса, например глобальных информационных сетей, виртуального пространства.

          Подобная   смешанная   система   кажется (и является на самом деле - примвтора)  худшей  с  точки     зрения  эффективности.  Если  же  взглянуть не нее с точки зрения     надежности (политической стабильности),   то   она   предстанет   лучшей.  Так  и  оценивал     подобную  систему  Аристотель,  называвший ее политией. Это слово     собственно  означало  устройство  полиса,  его  конституцию.  Эта     конституция  как  раз  и  является  соединением, по необходимости     противоречивым,    всех    возможностей   политической   системы.     Политию  Аристотель  четко  отличал от собственно демократии в ее     исходном  смысле  как  прямого  управления  полисом  всей  массой  правоспособных   граждан, исключающего иные варианты и иные политические инструменты. То есть речь в данном случае идет именно о максимальном обогащении разнообразия политической системы в функционально разумных пределах.

          Современная     демократия    заметно    отличается    от     классической,   хотя   и   связана   с  ней,  как,  впрочем,  и с     классической   монархией   и   аристократией,   с   тимократией и     теократией,   с   прочими  частными  формами  правления.  Отличие     современной  демократии  от  множества  ранних  смешанных  систем     заключается  в  последовательности  и  рациональности  соединения     испытанных  временем  политических  структур  и  связанных с ними     функций.   То,  что  мы  называем  демократическими  принципами и     процедурами   по   существу   является  рациональными  средствами     обеспечения  устойчивости  и  стабильности  массивных,  плотных и     многоуровневых  политических  систем  современности.  Современная     демократия    в    результате    предстает   как   рациональное и     критическое  освоение  сложными  модернизированными политическими     системами  наследия  всех  трех эпох, гибкое и прагматичное его     использование.

            Вместе с тем, в целом ряде случаев демократические по своему названию и формальному статусу институты и даже целые государства зачастую мутируют тем или иным оригинальным образом в свою полную противоположность – тоталитарное государство или даже государственную антисистему. При этом как правило могут сохраняться все внешние демократические атрибуты, формальные процедуры и соответствующая риторика, так что выявить такую мутацию при поверхностном рассмотрении далеко не всегда оказывается возможным. При этом вовсе не обязательно должны проявляются какие-либо признаки деинституционализации – формально все демократические политические институты могут присутствовать и даже развиваться. Ярчайший пример подобного рода – политическая победа германского нацизма, которая была достигнута совершенно демократическими методами и инструментами. Гитлер был избран в результате вполне нормальной демократической процедуры, и даже деинституционализация парламента (рейхстага - примвтора) была организована в полном соответствии с идеалами демократии. Таким образом, очевидно, что ключевым для оценки реального характера мутаций является не точное соответствие «идеалам демократии», а описанный выше критерий гомогенизации политической системы, ее упрощения, целенаправленного снижения разнообразия элементов политической системы и типов их связей.

            С другой стороны, традиционно считающиеся тоталитарными с позиций так сказать «ортодоксальной демократии» политические режимы в действительности объективно оказывались едва ли не более демократическими, нежели их критики. Характерный пример из средневековой истории – раскинувшаяся от Желтого моря до Адриатики империя монголов, верховный правитель которой избирался вполне демократическим путем в то время, когда практически во всей «цивилизованной» Европе того времени это было немыслимо даже в каком-нибудь захудалом герцогстве, не говоря уже о главе Священной Римской империи, то же самое можно сказать и об избрании вроде бы вполне самодержавного правителя в России после Смутного времени. При этом характерной особенностью всех действительно демократических  режимов было отторжение, полное неприятие всякого рода «тайных обществ»[12] и им подобных структур,  всевозможных «учений для посвященных». В условиях дефицита реальной демократии, деинституционализации политической системы именно такие общества оказываются держателями реальной политической власти и используют они эту реальную власть в первую очередь для достижения собственных идеалов, а отнюдь не на пользу породившему их социуму. Это можно считать еще одним фундаментальным критерием для объективной оценки демократичности той или иной политической системы, того или иного общества. Можно утверждать, что всевозможные консорции, декларирующие тайну как базовый принцип своего существования,  возникают только в условиях реального дефицита демократии, когда иной способ действия невозможен. Помимо прочего, это единственный способ обеспечения существования внутри нормальной этнической системы человеческих общностей, ставящих перед собой цели жизнеотрицания. Отсюда помимо прочего и рождается ложь как базовый этологический стереотип, фундаментальный этос.

 

 

Заключение

 

          Что   значит   быть  демократом  сегодня? – этим вопросом, как и многие до него,  задавался русский политолог М.В.Ильин.  По его мнению, ответов  на  этот     вопрос  может  быть  дано множество, но с точки зрения рассмотренных     проблем   быть   демократом   означает   прежде   всего   обрести     способность     к    непредвзятой    и    всесторонней    оценке     максимального  числа,  а  в идеале всех наличных альтернатив (что, однако, совершенно не предполагает безусловного приятия всех этих альтернатив  - примвтора). Это     означает    также   максимально   полное   знание   политического     наследия    всех   эпох   политического   развития,   способность     рационально   освоить   это   наследие   и   использовать   его в     повседневной политической жизни. То есть речь идет о максимально эффективном использовании политических компонент накопленной этнической традиции, в том числе и унаследованной от исторически предшествовавших этносов.

          М.В.Ильиным была высказана следующая интересная мысль: «По   самой   своей   сути   современная   демократия   чужда     зацикливанию  на  стереотипах  современности.  В  этом  отношении     прорисовывается  ее  связь  с движением к постмодерну. Не слишком     ли  смелым  является  это  допущение?  Действительно ли уже виден     конец   эпохе   современности   (модерну)?   Думается,  что  само     появление   понятия   постмодерн,  рассуждения  о  конце  истории     являются   немаловажными   симптомами.   Еще   важнее   осознание     издержек   и  дисфункций  модернизации,  выявление  признаков  ее     исчерпанности  на  собственной  основе. Однако самым существенным     свидетельством  реальности  приближения  новой политической эпохи     является   само   развитие   современной  демократии,  все  более     отчетливое  ее  различение  в  сравнении не только с классической     демократией,  но  и  с  демократией популистской, которую как раз     и   следовало   бы   называть   современной,   оставив   за   той     демократией,   что  начинает  утверждать  себя  сегодня,  название    «демократии постмодерна»  или  какое-то  иное… ».

          Рассмотрев кратко суть проблемы противопоставления тоталитаризма и демократии, можно сделать следующие принципиальные выводы. Как   тоталитарные,   так   и   демократические  государства     равно  способны  трансформироваться в государственные антисистемы [16],  не  существует,  несмотря  на устоявшееся популярное мнение,  какой-то  конкретной   предрасположенности   тоталитарных   или     демократических  государств  к  коллапсированию в государственную антисистему - криминальное государство. Идеализация, фетишизация демократии как абсолютной панацеи от всех возможных проблем, в том числе и от деструктивных проявлений антисистем, является грубейшей и непростительной ошибкой. Формально именно тоталитарные политические тенденции обеспечивают преимущественную предрасположенность к антистстемным коллизиям, но способность этнических антисистем к идеологической и политической мимикрии наряду с их непривередливостью, неразборчивостью в выборе идеологической базы, философской доктрины, порождает совершенно оригинальный политический феномен – тоталитарную демократию, или, если угодно, демократический тоталитаризм.

            В действительности, как и было сказано, принципиальную роль играет не абстрактное именование той или иной  политической системы, не девиз, начертанный на ее щите, а базовые принципы, ею исповедуемые, те принципы, которыми она руководствуется на практике. И дисфункции как следствие форсированной модернизации или же деинституционализация отдельных политических институтов как таковые не играют принципиальной роли – они могут лишь способствовать возобладанию тоталитарных тенденций, возможно проявлению свойственной всем человеческим общностям первобытной тоталитоидности, которая, однако, ничуть не более первобытна, нежели архаичная прямая демократия. Точно так же, как в качестве базовой философской доктрины этнической антисистемой может быть воспринята в принципе любая идеология, также и любая политическая система, любой степени тоталитарности или демократичности, может быть использована для создания государственной антисистемы. Но так же, как ряд философских учений уже содержат положения, принципиально важные и полезные для оправдания целей антисистемы, также и определенные особенности политических систем могут оказаться существенными для победы государственной антисистемы, для поддержания процесса вырождения нормального государства и его политического аппарата. Здесь задачи тоталитарного политического режима по гомогенизации политической структуры общества и цели этнической антисистемы по упрощению политической системы совпадают. И еще одно принципиально существенное обстоятельство: победа этнической антисистемы на политическом уровне, получение ею всей полноты политической власти  совершенно не означает появление антисистемы политической, хотя и не исключает этого.

Также, как и в случае с противостоянием с этническими антисистемами ни в коем случае не следует забывать, что тоталитарная или демократическая человеческая общность, как и антиситема, существует как целое. Ее отдельные члены также могут быть достаточно несимпатичны сами по себе, но их нельзя отождествлять с тоталитаризмом или демократией  как явлением и возлагать на них всю полноту ответственности за его последствия. Каждый член подобных общностей может и должен отвечать только за содеянное лично им. Поэтому так же, как и в случае с антисистемами,  борьба с их негативными проявлениями должна вестись путем создания условий, в которых антисистемы не могут нанести сколько-нибудь ощутимый ущерб нормальным этническим системам, а политические деформации и дисфункции не смогут привести к краху всей политической системы социума.

 

 

CПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

 

1.Игрицкий Ю.И. Концепция тоталитиризма: уроки многолетних дискуссий на Западе.//История СССР, 6, 1990.

2.Оруэлл Дж. 1984. М., 1993.

3.Hald D. Models  of  Democracy. Oxf., 1987.

4.Пугачев В.П. Основы  политологии. М., 1992.

5.Бохеньский Ю. Сто суеверий. М., 1993.

6.Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М., 1993.

7.Гумилев Л.Н. Этносфера. История людей и история природы. М., 1993.

8.Нострадамус М. Центурии. М., 1992.

9.Росенко М.И. и М.Н. Россия как отечество: исторические судьбы и современность. СПб., 1992.

10.Бердяев Н.А. Судьба  России:  Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918.

11.Фест И.К. Гитлер. В 3-х томах. Пермь, 1993.

12.Гекертон Ч.У. Тайные общества всех веков и всех стран. СПб., 1876.

13.Мичурин В.А. Словарь понятий и терминов теории этногенеза. М., 1993.

14.Осокин П. Первая инквизиция и завоевание Лангедока франками. Казань, 1872.

15.Николаев Ю. В поисках за божеством. Очерки истории гностицизма. СПб., 1913.

16.Корявцев П.М. Философия антисистем. Ч.1. СПб., 1994.

17.G. de Castro. Il Mondo Secreto.

18.Charles Night. Secret Societies of the Middle Ages. London, 1836.

19.Lope de Vega. The sons of the sun and of the shadows. Lieutenant Lope de Vega's account of his astounding travels to the land of the Aztecs.

20.Knorr. Cabala Denudata. 1677.

21.Juan Luis Jorge. De bibliotheca Reflexions on the power of the verb in certain texts. Stafford, 1919.

22.Heinrich Cassel. Demonia Particularis. Signs and Rituals. RING Publications, ?.

23.Ludwig Prin. De vermis Mysteriis.

24.Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. Л., 1990, М., 1993.

25.Fratre Johan Markus. The Creatures of Night. By Hubertus the Bald.

26.Monsignor Vachey, Legate in the Curia of the Vatican. The Book of Yael. Signs of Stone. Eucharistic Rituals  of Forbidden Cults.

27.Льоренте Х.А. Критическая история испанской инквизиции. М., 1936.

28.Wolf. Manichaeismus ante Manichaeos. Hamburg, 1707.

29.Baur. Sur le Manicheisme des Cathares. Tuebingen, 1831.

30.Schmidt. Geschichte der Albigenster.

31.Парнов  Е.И.  Трон  Люцифера.  Критические очерки магии и оккультизма. М., 1991.

32.Rousseau. Memoires sur les Ismaelites.

33.Hammer. Origin, Power, and Fall of the Assassins.

34.James. Dark Scenes of History. London, 1850.

35.Du Puy. Condemnation of Templars. Brusseles, 1713.

36.Nicolai. The Templars. 1780.

37.Memoirs of the Secret Societies of Italy. London, 1821.

38.Usener.  Die  freien  und heimlichen Gerichte Westphalen. Frankfurt, 1832.

39.Hutter. Das Vehmgericht. Leipzig, 1789.

40.Webster  N.  The  Letters  of  Noah  Webster.  NY., 1953.